Я припарковался на самом краю незримой границы, что отделяла Полонию, маленькую Польшу в Чикаго, от остального города. Само собой, граница эта была незримая: никакой вывески, знака, указателя да и просто особенных отличий в архитектуре не было. Просто дальше шли улицы, где жили поляки, и польские вывески главенствовали над английскими.

Обычно последствия ранения никак не ощущались, но иногда, кто его знает отчего — то ли от погоды, то ли от ещё каких причин, — боль простреливала и унималась как раз-таки от прогулки. Так что стоило пройтись хотя бы для профилактики. Ну и, само собой, нужно было почувствовать этот район, понять его. Всё-таки очень скоро, благодаря мне, здесь будет громко по-настоящему. Да и, как ни крути, я всё-таки агент Бюро, и понимание, что такое польский Чикаго, лишним не будет. Поэтому да, я шёл, смотрел, слушал, практически читал этот город.

Улица шла наискось через ровную чикагскую клетку, будто её прочертили тут раньше, чем начали строить город по этому квадратному плану. За спиной остался деловой центр, и его небоскрёбы на отдалении уже не давили, а стояли скалами или горами, которые не более чем предмет местности.

Полония, маленькая Польша, в которую я входил, по сравнению с парадным Чикаго была и вправду маленькой. Небоскрёбы, промышленные здания — всё это осталось где-то там, за границами. А здесь вроде как даже тихо, и запахи другие. И вот эта латиница, как будто принятая поляками назло москалям, вот этот их дурацкий гонор, из которого они как будто всё и делают. Вот это самое «назло маме отморожу уши».

Ведь польский язык, если разобраться, очень шипящий, очень удобный как раз-таки для кириллицы. Все эти «ж», «ш», «щ» — такие простые для нашего русского уха, такие привычные для польского, и такие катастрофически ужасные, нагромождённые в польской письменной речи: то, что у нас кодируется одной буквой, у них, у надменных панов, этих потомков сарматов, пишется тремя, четырьмя, пятью буквами. Вот действительно — назло маме отморожу уши, и главное, чтобы не как у москалей. Да, понятное дело, что это брюзжание, да, они всегда писали этой латиницей, но ощущение именно такое.

Вокруг пахло горячим хлебом, пивом, кислой капустой — как будто это маленькая Германия, а не маленькая Польша, — и чем-то жареным. Женщины, а может, даже и бабы в платках спешили по своим делам, нагружённые, как самые настоящие волы: сумки, коробки, баулы, у некоторых даже тележки. Как будто они все где-то отоварились, само собой, дефицитом, и теперь спешат, спешат, спешат. Мужики явно после смены стояли кучками и перекидывались словами на польском. Я через два на третье вылавливал что-то знакомое, можно даже сказать родное, ну а вот это третье слово — уже их, отдельное, польское.

Нет-нет да и прислушивался я к этим разговорам, к слову сказать, самым обычным. У Марика машина сломалась, от Якуба жена ушла, пан Станислав уезжает, а вот вроде как на фабрике будет стачка, а на углу сварили хорошее пиво. Мысленно я ухмылялся. Всё это одна большая деревня в городе на два с лишним миллиона жителей.

Я никогда не собирался и не хотел учить польский, да и не учил его. А вот поди ж ты: попав в Америку, став двадцатилетним американским щеглом, я неожиданно для себя этот самый польский язык, считай, выучил. Вот что значит несколько месяцев плотно поработать по польскому вопросу. Когда в меня стреляют — я стреляю, а потом допрашиваю, допрашиваю, уточняю, выясняю и прочее. Что ж, вроде как у полиглота меньше шансов на маразм в старости, и хоть до этой самой старости мне ещё далеко, дополнительная страховка от слабоумия никогда не помешает.

И постепенно я понял, что вот эта польская деревня разговаривает не только об обычном, привычном и обыкновенном. Ещё эти польские мужики, так похожие на наших — пока не откроют рот и не явят весь свой шляхетский гонор, — говорят ещё и о войне, о том, что происходит там, за океаном, о том, что их большая Польша вот-вот станет от можа до можа, и о том, что малая Польша, вот эта, в сердце которой я сейчас нахожусь, этому стремлению большой Польши всячески помогает и в нём участвует.

Да, многие из этих мужиков действительно собираются на войну. Притом на войну с нами. Красные, белые, большевики, меньшевики, анархисты, коммунисты, монархисты и все прочие — в истории такого разноцветия ещё не было, и дай бог не будет более никогда. Но перед лицом вот этих никакого разноцветия для меня нет. Они едут воевать с русскими, с нами. И чем дольше я шёл, чем дольше я их слушал, тем сильнее и прочнее становилась моя уверенность в том, что я иду делать правильное дело. Нужное.

Вот эти, которые уже отметились во Львове и на преступления которых мои нынешние соотечественники закрыли глаза по вполне определённым политическим причинам. Как же: молодое польское государство, свободолюбивая нация, сбросившая вековые оковы! На небольшие перегибы надо закрыть глаза, не всё так однозначно, главное — демократия и многое-многое другое, что мои соотечественники в будущем слышали много-много раз.

Эти же люди едут обратно. И как же хреново быть Нострадамусом, тем более тем, кто действительно знает будущее. Я знаю, зачем они едут, я знаю, чем всё кончится, и я знаю, что после этого чуда на Висле ждёт десятки тысяч моих людей — тех самых, о которых будущая советская власть после Второй мировой просто не будет говорить. И когда власти в конце двадцатого века начнут публично каяться за Катынь, ни одна собака не вспомнит об этих тысячах, погибших в польских, по факту, концлагерях.

Вот за этим я и иду по этой милой, пахнущей хлебом и пивом маленькой Польше — чтобы этих самых тысяч стало поменьше, чтобы счёт этот был не такой.

А вот и то, что мне нужно. Клуб, в котором совсем скоро состоится прощальный обед панов офицеров. Стоял он в конце улицы, приткнувшись к речке, там, где Милуоки уже сползала к Северному рукаву и где всё было старше, закопчённее и беднее, чем наверху, у башен небоскрёбов. Сюда чистая публика не забредала; тут пахло тиной, речной грязью и железной дорогой. Дом оказался старый, кабы не полувековой давности: три этажа чёрного кирпича, цоколь, глубоко ушедший в землю. И по всему было видно, что изначально это никакой не клуб, а что-то торговое, что потом перекупили и приспособили. Над входом сидел жестяной орёл, крашенный белым, и по нему всё читалось как по писаному. Вот он, клуб, в котором всё и случится.

Внутри этот польский гадюшник оказался ничем не отличающимся от точно таких же заведений, которых я уже насмотрелся в Детройте: точно такая же мебель, точно такие же пивные краны, точно такой же потемневший от времени потолок, точно такие же окна. Притом, глядя на эти окна, я поймал дежавю: вот примерно сквозь одно из таких я прыгал в «Золотом якоре», когда только знакомился с панами-поляками этого мира. Даже странно, насколько то окно похоже на это.

Контингент тоже показался мне очень и очень знакомым. Что на улице, в этой маленькой Польше, что здесь, в клубе, — всё те же люди, всё те же разговоры, всё тот же шипящий, звенящий, скрипящий польский язык. Темы, однако же, отличались. Если там, на улице, война была одной из, то здесь говорили исключительно о ней. Что, впрочем, неудивительно: клуб, как ни крути, ветеранский. И, если я правильно понял, прямо сейчас здесь чуть ли не два, а то и три десятка тех самых легионеров, которые совсем скоро сплетутся в экстазе с армией генерала Халлера. Можно сказать, вот они, голубчики, как на блюдечке передо мной.

Еда, к слову, оказалась вкусной. Польские пироги. Нет, русские пироги, то бишь вареники — с вездесущей капустой, грибами и луком. Начинка чуть кисловатая, но это не тот проклятый бигус, так знакомый всем военнослужащим — сначала советской, потом российской армии начала девяностых. Нет, это была правильная кислая капуста, вкусная, которая даёт и сок, и аромат, и жажду жизни. Пиво парадоксально хорошего качества, куда вкуснее той мочи, которую я уже попробовал в Чикаго. И польские колбаски — тоже сочные, горячие, с пылу с жару. Проткнул такую вилкой — и сок брызнул из-под натуральной оболочки, которую и чистить-то не надо. Какой дурак будет заниматься чем-то подобным, когда на тарелке лежит такая красота и такая вкуснота.

Так что, пока я слушал разговоры вокруг, я ещё и одновременно совмещал полезное с очень и очень приятным. Вот поляков я не люблю, а польскую кухню, как выяснилось, очень даже уважаю.

Но кухня эта всё-таки второстепенная. Главное — то, что я вижу и слышу. А вижу я, что для моей операции место, как мне кажется, удобное. Если я ничего не путаю, то вон там кухня, и, по идее, здесь должны быть большие подвалы. Да, подвалы здесь есть.

Вон мальчишка-официант как раз говорит об этих самых подвалах и о газе. Голубое топливо здесь имеется. И как же здорово, что я прокачал этот польский язык, потому что это нечаянное знание помогло мне решить одну этическую проблему, которая, надо сказать, стояла в полный рост. И, возможно, она не заставила бы меня отказаться от замысла, но спать потом мешала бы. Ну а теперь нет. За свой сон я абсолютно спокоен.

Потому что завтра, во время банкета, здесь, кроме панов офицеров, не будет никого. И пан бухгалтер, сдувающий пиво за соседним столиком, и вся эта польская публика говорят о том, что завтра клуб закрыт на спецобслуживание. Завтра здесь не будет никого из чужих: даже все эти повара, посудомойки, поломойки, официанты, вся та публика, без которой немыслима работа клуба, завтра получила выходной. Ничто и никто не должно отвлекать панов офицеров и мешать им.

Оно и понятно: пьяный пан офицер — это бомба замедленного действия для вот таких симпатичных девочек, как та посудомойка. Так что, к моему удовлетворению, завтра здесь будут только фигуранты. Осталось только понять, как осуществить мой план.

Хорошее сейчас время. Время непуганых идиотов. То, что через сто лет является секретной, по сути, информацией, и то, что никогда не лежит в открытом доступе, сейчас не просто доступно. А буквально лежит под носом. Нужно просто знать, где искать. И я знал.

Притом, вот кому скажи, не поверят, потому что за нужной информацией я пошёл в библиотеку. В публичную библиотеку, только не ту, в которой хранятся художественные книги, газеты и тому подобное, а специализированную, в библиотеку Крерара, что тихо стоит буквально в двухстах шагах от банка. И эта публичная библиотека была специализирована под различную научную и инженерную литературу. Справки, отчёты, научные статьи, планы, карты. Всё здесь, в библиотеке Крерара. Её построили давно, на деньги одного из железнодорожных магнатов, и называлась она «библиотека для делового человека». Смешное сочетание, особенно учитывая то, что деловыми людьми зачастую оказываются самые обыкновенные прохвосты, можно сказать, что жулики. Однако ж да, и для них тоже есть своя библиотека.

Внутри стояла та особенная гулкая тишина, которая бывает только в больших читальных залах. Вот буквально сотня человек разом молчит. Оказывается, молчать хором тоже можно, и это молчание слышно. И вся эта сотня корпеет над книгами и состоит из самой разнообразной публики. Инженеры, студенты, офисные сотрудники, прообраз планктона будущего. В общем, все, кому нужны не впечатления, а цифры. Место для меня тоже нашлось, а буквально через тридцать минут нашлось и то, зачем я сюда пришёл.

Потому что мне принесли их. Даже не так. Надо встать, поклониться и сказать с чувством: Их. С большой буквы. Просто взяли и принесли. Изданные самим же городом. Аккуратно сшитые в тяжёлые тома схемы. Атласы, отчёты и чертежи. Абсолютно всех коммуникаций города, включая канализацию. Мне нужна именно она. И надо сказать, что здесь, в Чикаго образца 1919 года, она для моих целей просто чудесная. Особенно в том польском районе. Коллекторы здесь кирпичные, диаметром 6 и более футов, в частности под зданием польского клуба — как раз те самые 6 футов и есть. Мне надо всего лишь немного пригнуться, чтобы пройти там.

И эта гордость города абсолютно не охранялась. Существовали десятки, а то и сотни мест, где можно было зайти совершенно незамеченным, а затем, пользуясь вот этими вот самыми картами, пройти практически куда угодно. Само собой, что построили этот город под городом, этот великолепный лабиринт, не просто так, не для того, чтобы всякие там агенты Фуллеры свои тёмные делишки делали, а по вполне прозаичным и очень неаппетитным причинам. Чуть более 50 лет назад город начал буквально захлёбываться в собственных нечистотах, и отцы города ждать не стали. И была проделана огромная работа, стоившая миллионы долларов. Но канализация здесь одна из лучших в стране. Притом весь даунтаун, да и большая часть Чикаго, подняты домкратами на добрый десяток футов. Дом за домом, улицу за улицей. И всё для того, чтобы провести под этими домами самотёчную канализацию. Что господам, товарищам, строителям удалось. И удалось очень быстро и эффективно.

Нужная мне линия отыскалась быстро. Это одна из самых первых. Кирпичная, как я говорил. Проложенная как раз при том самом великом подъёме. Шла она под уклон к реке, к Северному рукаву, ну а польский клуб, домик с орлом, сидел на ней, считай, что верхом. По большому счёту, большего мне от этой библиотеки ничего не требовалось, ну, кроме того, чтобы снять копию, что, само собой, здесь было возможно. За какой-то четвертак я получил нужную мне схему и, довольный, хоть и обескураженный тотальной безалаберностью, — всё-таки таким вещам не место в публичных библиотеках, — вышел из библиотеки.

Нашёл ближайший выход. Можно было бы, конечно, забуриться в канализацию поближе к польскому клубу, но я решил этого не делать. Всё-таки чем меньше народу будет видеть меня рядом с входом в канализацию у польского клуба, тем лучше. Само собой, сейчас 1919, а не 2019 год. Камер видеонаблюдения здесь нет, как и десятков других способов идентификации человека. Но всё равно, а ну как какой-нибудь зевака заметит меня входящим в коллекторы сейчас, а потом ещё и завтра, когда паны офицеры будут водку пьянствовать. Нет, нет, нет. Лучше прогуляться по подземному Чикаго. Да, там воняет. Да, там наверняка крысы. Но бережёного бог бережёт, а разгильдяя конвой стережёт. Лучше я перестрахуюсь.

Полчаса блужданий по катакомбам чикагской канализации, и я нашёл нужный для меня домик. Вот буквально польский клуб был надо мной. И спасибо местным дельцам и барыгам. Мне не нужно, по примеру недавних грабителей банка, выламываться, что-то разбирать, ломать какую-то дырку. Нет. Здесь в коллектор есть самая настоящая дверь. Вот буквально: из подвала польского клуба в чикагскую канализацию можно войти в дверь. И это говорит об одном. Очень непростое было здание. Сейчас дверка эта давно не использовалась. Вон петли изрядно заржавели, да и замок такой, что видно, что его давно не открывали. Но не будут добропорядочные люди делать такую дверку. Нет, здесь дела интересные и совершенно незаконные делали задолго до сухого закона и Аль Капоне, которого сейчас пока ещё никто, и звать его никак.

Открыть этот замочек оказалось достаточно быстро. Само собой, я старался не шуметь, но здесь риск оправдан. И спустя несколько минут я был уже в подвале. Притом подвал этот явно не используется. Вон виден люк, тоже закрытый, в уже другой подвал. Жилой, если так сказать. А этот явно для чего-то незаконного. И самое главное, что нужные мне коммуникации вот они. Ну что ж, я увидел всё, что хотел. Можно и до завтра с этим милым подвалом прощаться…

* * *

Я аккуратно прикрыл дверку. Не знаю зачем. По моим подсчётам, через полчаса наверху будет такой бу-бумс, что закрывай, не закрывай — снесёт ко всем чертям. Но из какой-то глупой педантичности дверку я прикрыл. А затем, тихо-тихо, сам собою, но при этом набирая шаг, потихоньку ускоряясь, пошёл прочь.

Наверху гудели проводы панов офицеров. Вечеринка у них, судя по всему, должна быть в самом разгаре. Ну а я медленно, но верно удалялся прочь. И, отойдя на достаточное расстояние, я посмотрел на часы, ухмыльнулся, а потом услышал. Да, взрыв. Гулкий, далёкий, но хорошо различимый. И, учитывая то, что отошёл я на добрых милю, а то и больше, польскому клубу мало не показалось.

Так что всё, дело сделано. Ну а о результатах я узнаю завтра из газет. Сколько панов не доехало к разлюбезному генералу Халлеру, мне доложат очень педантично. И даже интересно: пан Ястржембский, ротмистр вновь образованной польской армии и адъютант того самого Халлера, он отправился на рандеву с сатаной? Или костлявая промахнулась? Отчего-то судьба именно этого поляка меня занимала больше других. Но об этом наверняка я узнаю завтра. Если его земной путь закончился здесь, в Чикаго, то газеты, само собой, об этом напишут.