Из Каламазу, последнего относительно приличного крупного города на моём пути в Чикаго, я выехал затемно, часов около четырёх, с тем расчётом, чтобы попасть в город в разгар рабочего дня и, прежде чем браться за главный пункт всей моей чикагской программы, сначала заскочить в банк — тот самый, где у отца Роба лежала ячейка, которую вместе с несколькими другими вскрыли буквально за пару дней до того, как оригинальный Роберт Фуллер испарился, а на его месте появился я.

Первые часы прошли в темноте, а с рассветом дорога принялась баловать меня разнообразием, и я, катя на запад, отчего-то всё думал о Меченом, о Михаил Сергеече Горбачёве. Юго-запад Мичигана оказался самым настоящим садом, землёй фруктов и винограда, причём виноградников здесь было и вправду очень много, и даже сейчас, в ноябре, когда всё стояло голое и прибранное на зиму, по крепким дворам да хозяйству было видно, что люди тут не бедствуют. А мысли о Горбачёве пришли мне в голову потому, что вот-вот уже подписанные бумаги пойдут в ход и в свои права вступит один из самых идиотских законов в истории, если не всего человечества, то этой страны уж точно: Его Величество Сухой Закон.

Ведь когда у нас решили устроить нечто похожее, вся эта красота, виноградники да и часть фруктовых садов, пошла под топор, и результат известен. Нет, я не стану утверждать, будто антиалкогольная кампания Горбачёва в одиночку стала могильщиком Советского Союза, но, как говорится, всякое лыко в строку, и кто его знает, как оно обернулось бы, снижай мы потребление нормальными способами, а не нашим любимым — тащить и не пущать.

Этой стране, впрочем, в ближайшие годы тоже достанется, и достанется крепко. Не думаю, правда, что здесь возьмутся вырубать виноградники: до такого маразма тут по идее не опустятся. Но что западный Мичиган от этой затеи тряхнёт, и тряхнёт основательно, сомнений у меня не было, так что здешние шпалеры доживали, судя по всему, свои последние спокойные деньки.

Ближе к полудню пейзаж сменился, сады с виноградниками пошли на убыль, и я оказался в Индиане, причём дорога, что любопытно, испортилась резко: стоило пересечь границу штата, как скорость тут же упала. Вместо привычных тридцати пяти, а местами и всех сорока пяти миль в час я поплёлся на двадцати пяти, дай бог на тридцати, а там дорога и вовсе превратилась в сплошной песок. Шла она вдоль южного берега озера, и дюнный песок обратил приличную мичиганскую дорогу в самую настоящую грунтовку — пусть хорошо накатанную, но грунтовку.

Даже странно: по сути ведь это межштатная трасса, дорога из мировой столицы автомобилестроения прямо в Чикаго, а под колёсами тянется этакое. Но дело, скорее всего, в самой Индиане. В Мичигане автомобильные короли, понятно, следят, чтобы с дорогами был порядок: машинам ведь надо где-то ездить. В Иллинойсе, я так думаю, тоже всё в порядке — денег в будущей гангстерской столице хватает. А тут самая настоящая провинция.

И города Гэри, Уайтинг, Хаммонд, при всём их промышленном размахе, оказались дороге под стать. Вроде бы и Стандард Ойл тут, и сталь льют, а общее впечатление всё это оставило у меня очень и очень странное — будто угодил я в лучшие традиции советских всесоюзных строек, где сперва в чистом поле поднимают завод, а уж вокруг него, по остаточному принципу, город. И вот этот принцип, при котором цеха — главное, а рабочие как-нибудь потом, резко контрастировал со всем, что я думал о Соединённых Штатах. Понятное дело, на дворе всего лишь тысяча девятьсот девятнадцатый, но реальность, как оно обычно и бывает, оказалась куда приземлённее моих фантазий, а заодно, что приятно, и куда интереснее.

Граница с Иллинойсом прошла так же незаметно, как перед тем мичиганская, разве что в обратную сторону: за Хаммондом дорога вдруг вспомнила, что она всё-таки дорога, под колёсами снова легло что-то твёрдое, и я поневоле повеселел. Радость, правда, вышла недолгой, потому что Саут-Чикаго, куда я въехал, оказался прямым продолжением всё того же Калюмета, только теперь на иллинойсской земле: те же заводские заборы, те же трубы, те же сталелитейные дворы, что дымили тут над озером ничуть не скромнее гэрских.

А потом заводы наконец отступили, пошёл нескончаемый жилой Саут-Сайд, улица за улицей одинаковых домишек, и на смену угольной гари да нефтяному чаду явился дух совсем иного рода, который в этом городе не спутаешь ни с чем: запахло бойнями. Знаменитые чикагские скотобойни, свинобойня и мясник на весь белый свет, гнали свой запах на много миль вокруг, деться от него было решительно некуда, и я, катя мимо, невольно припомнил, что читал про здешние порядки ещё в той, прежней жизни, и порадовался, что еду мимо, а не тружусь внутри.

За бойнями Саут-Сайд стал понемногу обрастать настоящим городом: дома пошли выше и солиднее, толчея на улицах загустела, и впереди, за путаницей путей и мостов, встал наконец сам Чикаго — тот самый, с чёрными коробками небоскрёбов, которые при дневном свете смотрелись не так нагло, как смотрелись бы в темноте, но всё равно внушительно. К центру я пробивался в общем городском потоке, где трамваи, грузовики, извозчики, редкие ещё конные фургоны и такие же, как я, замученные дорогой машины перли, гудели и толкались, никуда особо не спеша, так что по каменным улицам я полз едва ли быстрее, чем давеча по индианскому песку, зато уже без всякого риска засесть.

К банку я, впрочем, соваться сразу не стал. Время подходило к обеду, с раннего утра я ничего не ел, как-то аппетита не было, а теперь он не просто появился, а стал зверским.

Являться на деловой разговор голодным и злым — последнее дело, тем более что и торопиться было особо некуда: рабочий день в разгаре, банк до вечера никуда не денется. Приткнув Хадсон неподалёку от нужного мне угла Ла-Саль и Адамс, я прошёлся немного по Адамс-стрит и почти сразу набрёл на то, что искал: приземистое немецкое заведение с чьей-то фамилией на вывеске, из-за дверей которого тянуло жареным.

Внутри было ровно то, что я и ожидал: тёмное дерево, латунь, крепкий дух пива, табака и жареного мяса, вышколенные официанты в длинных фартуках и почти сплошь мужская публика, где никому не было дела до соседа. Фамилия на вывеске, какой-то Берхофф, мне ничего не говорила, и знать я, понятное дело, не мог, что заведению этому предстоит пережить и своего хозяина, и сухой закон, и добрую сотню лет в придачу; для меня это был просто удачно подвернувшийся кабак, где можно сесть в углу и пообедать. Я занял столик, и подошедший официант, из тех, что заказ держат в голове и в блокнот не заглядывают, принял его в одну минуту.

Принесли мне добрый кусок жареного мяса, которое здесь, при таком-то соседстве с бойнями, было, надо думать, дешевле хлеба, и кружку пива к нему. Мясо не подвело, а вот пиво меня насмешило: какое-то мобилизационное, честное слово. От пива одно название. Ни вкуса, ни запаха. Даже странно, что в таком месте, ресторанчик-то неплохой, подают такую гадость.

Ну а когда тарелку унесли, я попросил свежую газету, и официант принёс мне Chicago Tribune, ещё липкую от типографской краски.

Я развернул её без всякой задней мысли, просто скоротать время над кофе, и лениво повёл глазами по полосам: политика, Европа, реклама автомобилей, реклама пилюль от всех хворей разом. Перевернул. И на внутренней полосе, среди мелких извещений, наткнулся на слово, которое у меня за последние недели обросло собственным весом: Лемберг, Львов если по-нормальному.

Это был некролог. Скончался, писала газета, уважаемый в городе человек, бизнесмен и жертвователь, много лет при делах здешней общины, родом из Лемберга. Похороны в четверг, проститься приглашаются родные и друзья.

Я хотел было перевернуть дальше, но глаз уже сам, по привычке, пошёл вниз по колонке и через одно зацепился за другое извещение. Чикагское общество польских ветеранов «Белый Орёл» с гордостью сообщало, что в пятницу вечером даёт торжественный ужин в честь добровольцев, отбывающих на родину защищать молодую Польшу от большевистской заразы. Провожают героев. Речи, музыка, всё честь по чести.

Я поставил чашку.

В четверг тут хоронят человека из Львова. В пятницу тут же, в паре миль, гуляют перед отъездом те, кто этот Львов год назад сделал сценой для массовых убийств. Стшелецкий у ограды Святого Флориана, пьяный, довольный собой, рассказывал мне про подвалы и про тараканов; Стшелецкий же обмолвился и про ротмистра, и про то, что съезжаются они все сюда, в Чикаго. Съехались. И вот их провожают. С музыкой.

И на секунду мелькнуло: а не оставить ли им что-нибудь на память? Написать на стене, крупно, поверх штукатурки: за Лемберг. Чтоб знали.

Мелькнуло — и погасло, потому что мысль была дурная, из тех, что лезут сгоряча, а на трезвую сразу видать, чем от них несёт. Стоит оставить хоть одну букву — и наутро это уже не несчастный случай, а месть, да ещё и подписанная. И подпись эта не на меня укажет, до меня-то никто не дотянется, а на тех, кто как бы сам под ней и расписался, — на «жидов», больше не на кого. А поляков в этом городе тьма, и уж кому-кому, а им растолковывать, кто во всём виноват, не придётся: сами назначат, сами и пойдут. Полиция же, в нынешние-то времена, при этой красной панике, будь она неладна, палец о палец не ударит, чтобы унять ясновельможный гнев, — отвернётся и покурит в стороне. Погрома, положим, не выйдет, тут народ не местечковый, тут и сдачи дать могут. Но выйдет простая, тупая и злая поножовщина, ни за что ни про что, — и всё это ради красивого росчерка на стене.

Так что нет. Никаких букв. Пусть будет глухо и тихо, без единой царапины на штукатурке, а что там подумают и на кого спишут — не моя забота. Моя забота простая: чтоб не доехали.

Я сложил газету, допил остывший кофе и встал. Впереди был банк. До него было рукой подать, всё по той же Адамс-стрит, буквально несколько минут быстрым шагом.

Так что десять минут назад я расплачивался за обед, а сейчас уже сижу в кабинете управляющего, мистера Паркера, невысокого, плотного господина с такими прям даже несколько карикатурными пальцами-сосисками. Весь его вид очень напоминал мне журнал «Крокодил», да и вообще всю советскую политическую карикатуру. Этакий прям стереотипный банкир-мироед-скотина-эксплуататор. Вот такие как раз, по версии наших акул пера, и высасывают все соки из несчастных пролетариев.

— Бюро расследований, — прочёл он, растягивая слова. Потом зачем-то рассмотрел моё удостоверение чуть ли не под лупой и вернул его. — Значит, вы тут сразу и по служебной надобности, и по семейной. Сочувствую вашим утратам, мистер Фуллер. И, само собой, я готов оказать вам всяческое содействие, как по личной линии, так и по служебной. Спрашивайте.

— Ячейка отца. Расскажите, как её вскрыли.

— Как вскрыли? — Мистер Паркер побарабанил короткими пальцами по столу, потом встал и прошёлся по кабинету. — Как вскрыли, как вскрыли, — всё повторял он, раскуривая папиросу. — Так вот и вскрыли, как оно обычно и вскрывается. В ночь на двенадцатое августа вошли через канализационный коллектор, который проходит под этим кварталом ещё с прошлого века. Это одна из самых старых линий городских коммуникаций, старая, плохо обслуживаемая и, по большому счёту, давно пущенная на самотёк. Вошли эти голубчики снизу, в подвал, и вскрыли сразу шестнадцать ячеек, вашу в том числе. А делали они это, скажу я вам, профессионально.

Он затянулся и посмотрел на меня, будто проверяя, оценил ли я.

— Канализация у нас под ногами древняя, а система охраны, наоборот, современная, и несёт она службу хорошо. Так что, чтобы вскрыть все эти ячейки, им нужно было торопиться, чтобы уложиться в интервал между обходами. А обход у нас каждые полчаса. Пойдёмте, я вам покажу, как тут у нас всё устроено.

Спустя несколько минут мы были уже у злополучных ячеек. Заперты они были и вправду по последнему слову банковской техники, и мистер Паркер, поведя рукой, дал мне это оценить.

— Видите? На то, чтобы вскрыть такую ячейку, нужно несколько минут, на каждую. А на шестнадцать штук — минут тридцать, а то и сорок. Они же управились за двадцать, может, и того быстрее. Взяли и ушли тем же путём. Полиция, естественно, провела дознание в полном объёме, и, к сожалению, на этом всё. С тех пор никаких новостей. Сейчас-то тут уже всё приведено в порядок, но у полиции остались фотографии, где хорошо видно, как и что тут было.

— Фотографии — это хорошо, — задумчиво сказал я. — Фотографии я, конечно, посмотрю. А в полном объёме — это как?

— Ну как? Как положено. Осмотрели коллектор, прошли по нему, всё задокументировали, опросили служащих, составили опись. У них на этот счёт отдельная процедура, мистер Фуллер. В Чикаго часто грабят банки, ваш случай не уникален.

— А что охрана?

— А что охрана. — Мистер Паркер помолчал. — К сожалению, тут надо признать, что, хоть я и говорю про наши процедуры и систему, здесь система дала сбой. Охрана тоже ничего не слышала, хотя, по идее, должна была. Но я бы не стал говорить, что кто-то из наших парней тут причастен, ничего такого не обнаружили. Хотя вам, как агенту Бюро, по этому вопросу всё же лучше обратиться к детективу-сержанту Костелло. Он ведёт дело и, думаю, изложит вам всё лучше моего.

— Костелло. Обязательно, спасибо за помощь, мистер Паркер. Прямо сейчас к нему и направлюсь.

— Ну подождите, подождите. — Он поднял руку. — Прямо сейчас, не думаю, что вы к нему отправитесь.

— Это почему? — удивился я.

— О таких вещах лучше говорить в кабинете. Пойдёмте.

Через несколько минут мы снова были в кабинете, и, после того как я с комфортом разместился в кресле для посетителей, а в руке у меня оказалась кружка ароматного кофе, мистер Паркер сделал мне сюрприз, и сюрприз приятный.

— Вскрытие ячейки вашего отца принесло определённые убытки, и убытки эти в вашем случае покрыты. Содержимое было застраховано отдельно, не банком, а личным полисом, который ваш отец оформил сам, буквально за неделю до смерти.

— Вот как. И на какую сумму?

— Семьдесят пять тысяч долларов, мистер Фуллер.

Ну ни хрена ж себе, присвистнул я про себя. Семьдесят пять тысяч. И что характерно, в завещании об этом не было ни слова. А ведь это много. Не просто много — неприлично много. Это столько, что рабочий у Форда горбатился бы всю жизнь, пройдя путь от подмастерья до могилы, и не собрал бы. И вот на эти деньги отец застраховал отдельным полисом какую-то ячейку, о которой я слыхом не слыхивал, а нутром чую, что это самое «что-то» его и маму в результате и убило.

— А что с выплатой?

— В процессе. Бумаги в работе, но спешу вас заверить, что дело близится к концу, и очень скоро вы, как наследник, их получите.

Уже поднявшись и пожимая мне руку у двери, мистер Паркер сказал ещё одно, и, судя по всему, сказал искренне.

— Я искренне сожалею о вашем отце, мистер Фуллер. Он был человеком редкой порядочности, и при этом настоящим адвокатом, а такое сочетание встречается нечасто. Мы ведь с ним были добрыми знакомыми, — поправился он, — и это всегда меня удивляло. Может быть, эта его порядочность вашему отцу даже мешала. Но, как бы то ни было, для меня было честью знать его и называть своим другом. Примите ещё раз мои соболезнования.

— Спасибо, мистер Паркер, — с чувством ответил я. — Я это ценю.

Попрощавшись с управляющим, я вышел на улицу, поднял воротник пальто и решил до полицейского участка, где работал этот Костелло, пройтись пешком. Благо что здесь и вправду было недалеко.