Из Дирборна я выехал сытый, почти успокоившийся, и первые полчаса дорога честно делала вид, что утреннего шоу с Грэнтэмом не было вовсе. Гравий шуршал под колёсами ровно, мотор пел свою обычную песню, а по обе стороны тянулись убранные поля, и вся эта серая ноябрьская Америка была ровно такой, какой ей и полагалось быть в понедельник после полудня: пустой, деловитой и ко мне совершенно равнодушной.
Земля тут пошла фермерская, обстоятельная, из той, что кормит и себя, и полгосударства в придачу. Урожай был давно убран, и поля стояли кто под чёрной зябью, кто в жёлтой стерне, а кое-где по стерне ещё торчали составленные шалашиками снопы кукурузы, дожидаясь, когда до них дойдут руки. Между полями сидели фермы, и фермы эти выглядели сыто: белёные дома, крашеные амбары, силосные башни, и почти при каждом дворе — новенькая «жестянка Лиззи» или, у кого хозяйство покрупнее, приземистый фордовский трактор, вылезший, кстати сказать, из того самого Дирборна, который я только что покинул. Война была к здешнему мужику щедра: Европа четыре года покупала его хлеб и его свинину по любой цене, какую он ни назначь, и мужик приоделся, обзавёлся мотором и глядел на жизнь орлом. То, что орёл этот всего через год-другой сложит крылья, что цены рухнут, а за ними и он сам, и что многие из этих сытых дворов пойдут потом с молотка, знал покамест один я, да и то без всякого удовольствия, потому что предупреждать было некого, а и предупреди — не поверят.
Вдоль дороги, то приближаясь к ней вплотную, то отбегая за поля, тянулись столбы с проводами, и по этим проводам бегала электричка — междугородний трамвай, что связывал здешние городки один с другим и с Детройтом за спиной. Вагон я обогнал ближе к Джексону: жёлтый, тяжёлый, битком набитый людьми, которым в город было надо, а своего мотора не было. Штука по нынешним временам полезная и, что важнее, привычная, и никому из тех, кто в ней трясся, в голову не приходило, что дни у неё сочтены. А я знал, что сочтены, — знал не по этой линии и не по этому штату, а вообще, крупно: автомобиль в этой стране в конце концов сожрёт всё, до чего дотянется, и электричку в первую голову, и сожрёт не сам по себе, а с прямой и заинтересованной помощью тех, кто эти автомобили клепает. Доджи, Форд, куча других. Все они в итоге сожрут железнодорожных магнатов типа давно поконйого Вандербильда. Автомобильные акулы в этой стране куда сильнее и зубастее железнодорожных китов.
Дорога, к слову, была вполне сносная. Не асфальт, конечно, до асфальта этим местам ещё жить и жить, но гравий держали в порядке, у городков попадались и бетонные вставки, колеи были разъезжены не до ям, и Хадсон шёл миль тридцать пять в час без всякого напряжения, а больше мне и не требовалось. Речки здесь были частые, мелкие, петлястые, и через каждую был перекинут деревянный мост на сваях, с дощатым настилом, который погромыхивал под колёсами, и с перилами из бруса, поставленными, сдаётся мне, больше для очистки совести, чем для какого-либо удержания. Я эти мостики проскакивал не задумываясь, как проскакивал их всякий, и, разумеется, знать не знал, что один из них мне ещё сегодня очень крепко запомнится.
Я прикинул, что через Джексон и Батл-Крик к сумеркам как раз выйду на Каламазу, там ночёвка, а во вторник к вечеру, если ничего не стрясётся, буду смотреть на огни Чикаго. График был простой, честный, и ломать его я не собирался. Думать о завтрашнем я себе запретил ещё в Детройте, потому что всё, что можно было продумать, я продумал, а гонять по кругу готовое решение — занятие для людей нервных, к которым я себя не отношу. Так что я просто ехал, смотрел на поля, на сытые дворы, на обгоняемые телеги и редкие встречные грузовички, и пребывал в том приятном пустом состоянии, которое у водителя на долгом перегоне заменяет и отдых, и размышления, а заодно, что немаловажно, бережёт нервы куда лучше любого размышления.
Продержалось оно, как выяснилось, миль двадцать.
Сначала я его услышал. Сзади, издалека, сквозь шорох гравия и собственный мотор, пробился звук, которого на этой дороге быть вроде как не полагалось: ровный, плотный, четырёхтактный голос, слишком гладкий для фермерской тарахтелки и слишком высокий для автомобиля. Я послушал ещё немного и понял, что по мою душу идёт мотоцикл, причём мотоцикл непростой, четырёхцилиндровый, а четыре цилиндра на двух колёсах в этом году означают ровно одно имя: Хендерсон. Машинка ценой в хороший автомобиль, игрушка для тех, у кого хватает папочкиных денег чтобы его купить и не хватает своих мозгов чтобы понять что это вообще-то лодка старины Харона.
Он нагнал меня быстро, этот Хендерсон, и не просто нагнал, а пошёл рядом, вровень с моим левым бортом, чего нормальный человек на гравии делать не станет. Я скосил глаз. Седок был затянут в кожу по всей форме: длинное кожаное пальто, краги, шлем-чепчик с застёгнутыми ушами, очки-консервы, шарф до подбородка. И разглядеть в этом хозяйстве живого человека было, казалось бы, никак невозможно, если бы не одно обстоятельство: из-под очков на меня смотрел оскал. Злорадный, торжествующий, до боли знакомый оскал, который я уже видел однажды в Вашингтоне, на мокром газоне у Лафайет-сквер, и который не перепутал бы теперь ни с каким другим.
Это была мисс Кэтрин Морган собственной персоной, на новеньком Хендерсоне, посреди дороги на Каламазу, и я, увидев её, только и успел подумать, что тесен, как выясняется, не мир, а штат Мичиган, и дорога на запад тут одна на всех.
Она что-то прокричала мне сквозь ветер, и слов я, само собой, не разобрал, да и не рвался, потому что общий смысл читался: узнала. Узнала и машину, тот самый седан, которому проиграла на тест-драйве и из-за которого закатила тогда в салоне представление на весь Вудворд, и теперь, надо полагать, восстанавливала попранную справедливость. Она крутанула ручку, Хендерсон рявкнул всеми четырьмя цилиндрами и пошёл вперёд, обдав меня гравийной крошкой из-под заднего колеса.
Соревноваться я с ней, разумеется, не стал. ВО-первых смысла нет, на пустой дороге такой мотоцикл легко уделает мой Хадсон.
Во-вторых мне было попросту всё равно: у мисс Морган свой крестовый поход, а у меня свои дела, и в моих делах её реванши не значатся. Начиталась, надо думать, про сестёр Ван Бюрен, которые на таких же машинках проехали всю Америку, доказывая, что баба в седле стоит мужика, и теперь догоняла и перегоняла всё, что движется по дороге на Чикаго. Ну и на здоровье.
Ну а в третьихи это главное, это просто опасно, особенно на гравии. Притом для этой дуры, не для меня. Я давлю на все деньги. Она отвечает. Стрелка её спидометра легла вправо, потом камешек какой или не дай бог телега местного фермера. И всё, судья морган утешает миссис Морган у могильного камня с именем дочери.
Врать, впрочем, не буду: вслед я посмотрел, и посмотрел с удовольствием. Галифе, надо признать, сидели на мисс Морган так, что у всей этой скандальной моды на женские штаны обнаруживались весомые аргументы, о которых суфражистки в своих листовках почему-то умалчивают.
Через минуту Хендерсон ушёл за перелесок, звук его растворился, и дорога снова стала моей. Я ещё подумал, что на этом, слава богу, инцидент исчерпан, что дамочка получила свой реванш, запишет его себе в актив и будет вечером рассказывать подругам, как сделала на дороге тот самый наглый Хадсон, и пусть рассказывает, мне не жалко. День, в конце концов, обещал быть тихим, и я намеревался это обещание с него стребовать.
Миль через десять дорога пошла под уклон, в речную долину. Внизу, между голыми ноябрьскими деревьями, блеснула вода, и я ещё с холма разглядел мост: деревянный, на сваях, с дощатым настилом и перилами из бруса, каких на здешних реках сотни. Разглядел я и кое-что ещё.
Хендерсон шёл к мосту, и шёл он слишком быстро для дощатого настила, мокрого после утренней измороси.
Дальше всё уложилось секунды в четыре. Мотоцикл влетел на настил, его повело, рыскнуло раз и другой. Она пыталась выправить, и на сухом, может, и выправила бы, но переднее колесо поймало щель между досками, и руль вырвало у неё из рук. Мотоцикл ударился о перила, брус хрустнул, и это я скорее понял, чем услышал, потому что звук дошёл до меня с опозданием, слабый и деревянный, как будто вдалеке сломали ящик. Тяжёлую машину швырнуло в воду сразу, у ближней сваи, а саму мисс Морган выбросило из седла отдельно и понесло дальше, под средний пролёт, где река шла глубоко и быстро, и в этом, как выяснилось чуть погодя, было её единственное везение за весь день, потому что упади она вместе с мотоциклом в мелковолье у берега — и вытаскивать было бы уже нечего.
Нога сама вдавила газ прежде, чем голова успела что-либо решить. До моста было с полмили, и Хадсон сожрал их махом. Я затормозил его перед настилом, вырулил на обочину, заглушил и выскочил. В перилах зиял пролом со свежей щепой, внизу шла серая быстрая вода, и в этой воде, у второй сваи, темнело что-то кожаное, и это кожаное было ею.
Вниз по откосу я съехал по грязи, юзом, скинув на бегу сперва пальто, а следом и пиджак. Вода ударила так, что перехватило дух, потому что ноябрь есть ноябрь и градусов в реке было пять, не больше, а на такой воде у человека остаётся немного минут, и я это знал точно.
На поверхности её уже не было.Её щёгольское снаряжение, вот это вот множество карманов и ремней мгновенно стало балластом, который и утянул эту дуру в воду и с берега я видел только тёмное пятно под рябью, у самой сваи, куда её прибило течением. Пришлось нырять. Вода была чёрная и мутная, глаза в ней не помогали ничем, так что искал я вслепую, руками, и нащупал сначала волосы, а потом ворот. Тянуть её наверх было без толку, потому что намокшая кожа держала не хуже якоря, а пуговицы под водой закоченевшими пальцами не расстегнёшь. Хорошо ещё, что нож был при мне, в кармане брюк. Я поднырнул второй раз, вспорол пальто от ворота донизу, выдрал её из этой кожаной кишки и вытолкнул наверх, к воздуху, а там уже обхватил поперёк груди и погрёб к отмели, гребя, честно скажу, не столько руками, сколько злостью, потому что руки к тому времени почти ничего не чувствовали.
На гальку я её вынес, положил на спину, и она не дышала.
Лицо у неё было белое, губы серые, а из-под чепчика по виску текла кровь, разбавленная водой до розового. Очки съехали и болтались на ремешке, так что я сорвал их, запрокинул ей голову и вычистил пальцем рот. Потом положил ладонь на грудину, вторую сверху, и пошёл: тридцать нажатий, два вдоха, тридцать, два. Под руками что-то подавалось не так, как надо, слева, похоже, треснуло ребро, а может, и не одно, но об этом будем думать потом, потому что сломанное ребро — это жизнь, а несломанное у утопленницы — это уже статистика. Тридцать. Два. Дорога наверху молчала, и слава богу, что молчала: объяснять случайному фермеру, что именно я делаю с бесчувственной барышней на берегу, было бы сейчас решительно некогда.
На третьем круге она дёрнулась, выгнулась и выдала воду. Я повернул её на бок, и она кашляла, давилась, снова кашляла, и это был самый приятный звук, который я слышал за весь день, включая пение хадсоновского мотора. Задышала. Хрипло, рвано, но сама.
Глаза открылись на пару секунд. Мутные, без единой мысли, они проехали по мне, не зацепившись, и закрылись обратно. Ну и правильно. Поговорим потом, если будет о чем.
Дальше пошла арифметика, которую я знал не из книжек. Вода ледяная, и как ни дико это звучит, ледяная вода была сейчас единственным, что сыграло за неё: холод бережёт голову, это я видел своими глазами на другой реке и в другой жизни. Но тот же холод её и добьёт, если оставить её в мокром. Я стащил с неё то, что осталось от пальто, свитер отжимать было некогда, завернул её в свой сухой пиджак, сверху в пальто, подхватил на руки и потащил вверх по откосу.
Весила она со всей водой в одежде как хороший станковый пулемёт со станком. Откос был глинистый, ноги ехали, дыхание к середине подъёма стало как в семнадцатом году под Верденом. Наверху я уложил её на заднее сиденье, достал из багажника плед, укутал поверх пальто по самый нос. Разбитый мотоциклостался лежать внизу, у сваи, наполовину в воде, и о нём пусть болит голова у страховой компании. Я сел за руль мокрый по грудь, с ледяной рубахой на спине, завёл мотор и только тут заметил, что у меня стучат зубы.
Вот теперь мы с Хадсоном погоняли по-настоящему.
До Каламазу было миль пятнадцать, сумерки уже сползали на поля, и все семьдесят шесть лошадей, за которых я платил как за задел на будущее, наконец отрабатывали своё жалованье. Машину я гнал так, как гравий в принципе позволяет гнать, срезая по внутренней кромке повороты и распугивая гудком редких встречных, и каждые полминуты косился в зеркало на свёрток из пледа. Свёрток дышал. Хрипло, с бульканьем, но дышал, и пока он дышал, всё остальное было делом решаемым.
Смешно, между прочим, вышло: единственная настоящая гонка за весь день, и мисс Морган в ней таки участвовала, только уже без сознания и на моём заднем сиденье. Знала бы, оценила бы иронию. Хотя нет, вот она бы как раз и не оценила.
Городок начался огнями и запахом угольного дыма, и на окраине я сбавил, потому что въезжать в незнакомый город с пассажиркой в таком состоянии и собрать по дороге местного констебля было бы совсем не с руки. Дорогу до больницы мне показал мальчишка у бакалейной лавки, показал за десять центов и с таким восторгом косясь на заляпанный грязью седан, как будто к нему прикатил сам Барни Олдфилд. Больница называлась Борджесс, была она католическая, при сёстрах, и светилась в ноябрьской темноте всеми окнами первого этажа, что я счёл добрым знаком: не спят.
Приняли её быстро, надо отдать им должное. Дежурная сестра, монахиня с лицом человека, которого в этой жизни уже ничем не удивишь, только глянула на свёрток у меня на руках и, ни о чём не спрашивая, покатила навстречу каталку, а через минуту вышел и врач, немолодой, в халате поверх жилета, с закатанными рукавами человека, которого выдернули не из кабинета, а от работы.
Доложил я ему по-военному, коротко: упала с мостом в реку у Гэйлсберга, в воде пробыла минуты три или четыре, когда вытащил, не дышала, воду из неё выгнал, дышит сама минут сорок, в сознание приходила на секунды. Слева, похоже, рёбра, голова разбита, и ключица мне тоже не нравится. И переохлаждение, понятно, само собой.
Врач посмотрел на меня поверх очков тем особенным взглядом, каким смотрят на человека, который говорит слишком складно для случайного прохожего.
— Выгнали воду, — повторил он. — Вы врач?
— Я воевал.
Он хмыкнул, кивнул и ушёл за каталкой, бросив сестре что-то насчёт грелок и камфары, а я остался в приёмной, с которой стекала вода в два ручья: один с меня, другой с того, что осталось от её кожаного пальто, которое я зачем-то приволок с собой. Впрочем, не зачем-то: во внутреннем кармане пальто нашлись её бумаги, размокшие, но читаемые, и среди них картонка с типографской шапкой National Woman’s Party, из которой следовало, что мисс Морган держала путь в Чикаго, на какое-то их собрание. Стало быть, не просто каталась а ехала по делу, по своему, суфражистскому, и дорога у нас с ней была одна до самого конца. Хорошо, что не в том смысле, в каком могло получиться.
Дальше пошла бухгалтерия. Пострадавшую записали с моих слов: мисс Кэтрин Морган, город Детройт, дочь федерального судьи Моргана. На слове «судья» сестра за конторкой подняла глаза, и я это отметил: до утра мисс Морган будет лежать не в общей палате. Я попросил немедленно, прямо сейчас, дать телеграмму судье Моргану в Детройт, продиктовал текст в десять слов и выложил на конторку полсотни долларов депозита, сумму, за которую здешняя сиделка горбатится месяца полтора, так что вопрос ухода можно было считать закрытым. Остальные счета, сказал я, покроет судья. Своё имя я оставил в книге, куда его всё равно вписали бы с моих же документов: Роберт Фуллер, Детройт, проездом. Полиции, если ей будет интересно, мотоцикл лежит в реке у моста за Гэйлсбергом, у второй сваи, и пусть забирает как улику по делу о сломанных перилах.
Сидеть у койки и ждать, пока она очнётся, я не собирался. ЗАчем? Кто она мне? Да и у меня дела по важнее чем изображать рыцаря у кровати спасенной принцессы.
Уже в дверях сестра, та самая, с невозмутимым лицом, всё-таки не удержалась:
— А что сказать мисс, когда она спросит, кто её привёз?
— Скажите, что проезжий, — сказал я. — Остальное ей расскажет отец.
И вышел в ноябрьскую темень, к своей машине, от которой шёл пар, как от загнанной лошади.