На вокзал я приехал засветло, хотя поезд отходил в десять вечера. Можно было, конечно, посидеть дома, выпить кофе, почитать газету, но после того, как я отвез Рекса к Милице и вернулся в пустой дом, стало тоскливо.

Привык я к этому хвостатому негодяю, как есть привык! Да и какой он теперь негодяй? После того что мы с ним прошли возле больницы он теперь мой самый настоящий боевой товарищ.

Обязательно надо будет убедить мисси Билл в том что Рексу будет лучше со мной, обязательно!

Michigan Central Station встретила меня так, как встречает всех, — масштабом. Я вошел через главный вход, прошел колоннаду, поднялся по ступеням и оказался в вестибюле, потолки которого уходили куда-то в область, где обычно летают голуби и мелкие аэропланы. Здание построили шесть лет назад, и оно до сих пор пахло свежей штукатуркой и деньгами. Много денег. Детройт вкладывал в свой вокзал с тем же размахом, с каким вкладывал в свои заводы, и результат впечатлял даже человека, который в прошлой жизни видел и Казанский вокзал, и Penn Station, и много чего еще.

Я прошел через вестибюль, не задерживаясь. Купил газету в киоске у выхода к путям, заглянул в буфет, взял кофе и сэндвич за тридцать центов и сел на скамью у девятого пути, потому что ждать мне было еще два с лишним часа, а торопиться некуда. Кофе оказался жидким и горьковатым — вокзальный, что с него взять. После сербского колдовства Милицы любой другой казался подкрашенной водой. Сэндвич был с ветчиной и горчицей, вполне съедобный, хотя хлеб подсох. Я жевал, читал газету и поглядывал на вестибюль.

Вокзал жил вечерней жизнью. Люди шли к поездам и от поездов, носильщики катили тележки с багажом, где-то далеко, у дальних путей, лязгали сцепки. Пахло угольным дымом, машинным маслом и чем-то сладковатым — то ли карамелью из кондитерского ларька, то ли ванилином от булочной на втором этаже. Хороший запах. Вокзальный. В любой стране и в любом веке вокзалы пахнут примерно одинаково, потому что суть у них одна: люди уезжают, люди приезжают, и между этими двумя действиями кто-то обязательно пьет кофе и ест сэндвич на скамейке.

К девяти вечера подали состав. Паровоз уже стоял под парами, тяжелый и черный, и от него шло тепло, которое чувствовалось даже за двадцать шагов. Пар валил из-под брюха машины белыми клубами, подсвеченными фонарями перрона, и в этом паре фигуры кондукторов и носильщиков появлялись и исчезали, как персонажи плохо поставленного спектакля. Тяжелый лязг сцепок, шипение, гудок откуда-то из темноты за семафорами. Грубая, честная, механическая мощь, которую нынешний век еще не научился прятать за пластиком и шумоизоляцией.

На перроне было немноголюдно. Ночной поезд — транспорт для тех, кому нужно быть утром в другом городе и у кого есть деньги, чтобы спать при этом горизонтально. Несколько мужчин в темных пальто и шляпах, каждый со своим портфелем или чемоданом, каждый со своим выражением деловитой сосредоточенности на лице. Пара военных. Женщина в дорогом пальто с меховым воротником, которую провожал пожилой господин в цилиндре.

Я нашел свой вагон. «Толедо» стоял пятым от паровоза, темно-зеленый, с золотой надписью Pullman на борту и названием вагона ниже, курсивом. Каждый пульмановский вагон носил собственное имя, как корабль: «Толедо», «Олбани», «Саратога». Целый флот на колесах, если вдуматься. Проводник вагона «Толедо» ждал у ступенек. Немолодой негр в белоснежной форменной куртке с латунными пуговицами и белых перчатках. Он принял мой билет, изучил его с достоинством английского дворецкого и кивнул.

— Добрый вечер, сэр. Место четвертое, нижняя полка. Белье постелено. Желаете что-нибудь? Вагон-ресторан работает до полуночи. — Спасибо. Позже, может быть. — Меня зовут Джордж, сэр. Кнопка звонка над изголовьем, если что-нибудь понадобится.

Он взял мой чемодан одним отработанным движением, как будто это был элемент ритуала, повторенного тысячи раз. И пошел вперед по узкому коридору вагона, а я за ним. Джордж. Многих пульмановских проводников звали Джордж, по имени основателя компании Джорджа Пульмана. Не потому, что родители так назвали, а потому, что белые пассажиры не утруждали себя запоминанием настоящих имен. Удобно. Этот конкретный Джордж, может быть, и в самом деле был Джорджем, а может, и нет. Какая разница по большому счету.

Купе оказалось маленьким, но сделанным с тем тщанием, которое в мое время называлось бы «премиум-класс», а в здешнее просто не имело названия, потому что ничего другого в первом классе и не предполагалось. Койка, застеленная хрустящим белым бельем с монограммой Pullman Company. Лампа с зеленым абажуром. Зеркало, крючки для одежды, откидной столик с полированной поверхностью. И раковина с проточной водой, горячей и холодной, что по нынешним временам было инженерным чудом, хотя через сто лет это будет казаться таким же естественным, как тот же кондиционер. Который из нынешнего 1919 года казался ненаучной фантастикой.

Купе-салон или Drawing room оказался отдельной секцией с настоящей дверью и замком. Маленькая комната на колесах. Вообще Баркер оказался еще тем жмотом, и изначально мы с Коксом должны были путешествовать в куда менее комфортных условиях. Сидячее место за восемь долларов. Но я доплатил и вместо демократии на колесах еду вот так, как самый настоящий буржуй из бессмертных стихов о советском паспорте — правда, он у меня не молоткасто-серпастый, но это детали.

Я повесил пиджак, ослабил галстук, сел на койку. Кобуру не снял. Кольт под мышкой давно стал частью тела, и снимать его на ночь было все равно что отстегивать руку. Дал Джорджу доллар чаевых — щедро, примерно вдвое больше обычного. Он принял купюру с едва заметным кивком, без подобострастия. Профессионал, нечего сказать.

Поезд тронулся в десять, минута в минуту. Мягко, почти незаметно, как будто это не мы поехали, а вокзал начал медленно отъезжать. За окном поплыли огни перрона, потом стрелки, семафоры, темные силуэты пакгаузов. Потом все это кончилось, и за стеклом осталась только темнота, в которой изредка мелькали далекие огоньки — фермы, полустанки, переезды. Стук колес вошел в ровный ритм, и вагон начал покачиваться: плавно, мерно, как колыбель. Хорошие рессоры, хорошие рельсы. Американские железные дороги в девятнадцатом году были лучшими в мире, и это не фигура речи, а факт: три сотни тысяч миль рельсов, больше, чем во всей Европе вместе взятой. Даже удивительно, в какое жалкое зрелище превратится все это великолепие через каких-то сто лет.

В какой-то степени судьба американских железных дорог похожа на судьбу Детройта. Символ прогресса и процветания превратился в насмешку над самим словом «прогресс». А вообще забавно. В моей прошлой жизни поезда ассоциировались с плацкартом до Сочи, запахом вареных яиц и храпящим мужиком на верхней полке, который к полуночи непременно свесит одну ногу в проход. А здесь поезд — это статус. Крахмальные простыни, кофе в постель и чернокожий проводник в белых перчатках. Пройдет полвека, и авиация убьет этот мир. Но пока железная дорога была королевой, и пульмановский вагон был тем, чем через сто лет станет бизнес-класс в самолете. Самый комфортный способ преодолеть сотни и тысячи миль.

Маршрут у нас: Детройт, Толедо, Питтсбург, Гаррисберг, Вашингтон. Четырнадцать часов. Вагон один и тот же, его перецепляли с состава на состав на каждой узловой станции, так что пассажир мог спать, не просыпаясь. Ложишься в Детройте, а просыпаешься в столице.

* * *

Путь до вагона-ресторана пролегал через два вагона и два перехода. Переходы между пульмановскими вагонами были устроены толково: закрытые гармошки из толстого брезента, под ногами стальные плиты, которые ходили ходуном на стыках и глухо лязгали, как будто жаловались друг другу на судьбу. Латунные поручни по обеим сторонам, отполированные тысячами рук.

Вагон-ресторан Pullman Dining Car произвел на меня хорошее впечатление. Класс чувствовался в каждой мелочи. Белые крахмальные скатерти. Тяжелое столовое серебро, настоящее, не какая-то там посеребренная имитация. Бокалы, в которых, впрочем, теперь будет только вода, потому что до вступления в силу Восемнадцатой поправки оставалось два месяца с небольшим, но железнодорожные компании уже начали тихо сворачивать винные карты, чтобы не нарваться на неприятности. Лампы с абажурами отбрасывали мягкий желтый свет на стены, обшитые темным деревом, и все это покачивалось и поскрипывало в такт движению поезда, создавая ощущение странного уюта, как будто ты ужинаешь в каюте океанского лайнера, только за окном не море, а ночной Огайо.

Народу было немного. Четыре столика заняты из десяти. За одним двое мужчин в костюмах тихо разговаривали, склонившись друг к другу. За другим — пожилой джентльмен с газетой и тарелкой супа. За третьим — военный в форме, один, ел молча и сосредоточенно. Четвертый столик, тот, что у окна ближе к кухне, занимал крупный мужчина в дорогом, но небрежно надетом костюме. Перед ним на столе лежала фляжка и пепельница с тлеющей сигарой.

Я сел за свободный столик у противоположного окна, взял меню — отпечатанное на плотной бумаге с логотипом Pullman Company — и стал читать. Стейк из вырезки — доллар двадцать пять. Жареный цыпленок девяносто центов. Бараньи отбивные доллар десять. Гарнир, печеный картофель или зеленая фасоль, по двадцать пять центов. Яблочный пирог пятнадцать центов. Кофе десять. Суп из бычьих хвостов тридцать пять центов.

Для сравнения: рабочий на заводе Форда получал пять долларов в день, и полный ужин в пульмановском вагоне-ресторане стоил ему примерно треть дневного заработка. Демократия по-американски, тем более что рабочий с завода Форда в этом вагоне-ресторане оказаться не мог при всем желании, потому что билет в первый класс стоил двадцать два доллара, а это четыре с половиной дня работы.

Я заказал стейк, картофель и кофе. Официант, тоже Джордж, тоже чернокожий, тоже в белоснежной куртке, принял заказ с той же вежливой невозмутимостью, что и его тёзка проводник. Система была отлажена, как хороший механизм: черная прислуга обслуживает белых господ, все улыбаются, все довольны, чаевые капают. Все счастливы и довольны. Именно так устроен это тмаленький мир

Стейк принесли через пятнадцать минут. Прожарка — medium, как я просил. Мясо было хорошим, картофель — горячим, кофе — крепким. Не ресторан на Тверской, само собой, но для кухни, которая умещается в десяти квадратных футах и при этом качается, — более чем достойно. Я ел и смотрел в окно, за которым не было ничего, кроме темноты и редких огней. Где-то там, в этой темноте, лежал Огайо — поля, фермы, маленькие городки, где люди уже легли спать. А я сидел в качающемся вагоне-ресторане, ел стейк за доллар двадцать пять и думал о завтрашней встрече с Гувером и Палмером.

И тут в мои размышления вмешался голос — громкий, тяжёлый, как будто кто-то уронил чугунную сковороду на мраморный пол.

— Эй, ты! Фуллер!

Я поднял глаза. Крупный мужик из-за дальнего столика, тот самый, что пил виски из фляжки, стоял надо мной. Вблизи он выглядел ещё внушительнее. Широкоплечий, с крупными руками рабочего человека, которые странно смотрелись на фоне дорогого костюма и золотых запонок. Лицо тяжёлое, красноватое, с короткими рыжеватыми усами. Глаза маленькие, цепкие, злые. В правой руке та самая фляжка, в которой, судя по запаху, был хороший бурбон. Я узнал его. Да и любой, кто читает газеты Детройта, сделал бы это: Джон Фрэнсис Додж, один из двух братьев Додж, совладелец Dodge Brothers Motor Company, бывший партнёр Генри Форда.

Человек, который начинал механиком и построил автомобильную империю собственными руками — вот этими самыми руками, которые сейчас сжимают фляжку. Тот самый человек, который на судебных слушаниях по делу «Додж против Форда» матерился так, что судебный секретарь отказывался вести протокол, а целая шайка фордовских адвокатов заходилась в истерике и требовала прямо сейчас арестовать Доджа за неуважение к суду.

— Я тебя знаю, мерзавец, — сказал он, наклоняясь ближе, и от него пахнуло виски и сигарным дымом. — Ты тот самый Фуллер из Бюро, который по указке этого старого козла Форда забрал у меня тридцать два лучших человека. Отвечай, сколько он тебе отвалил, а? Сколько заплатил, чтобы ты пришёл на мой завод и арестовал моих мастеров? Говори, пока я не раздавил тебя, как таракана!

Я положил вилку и нож, аккуратно вытер рот салфеткой и посмотрел ему прямо в глаза.

— Добрый вечер, мистер Додж. Присядете?

— Пошёл ты к чёрту со своим добрым вечером! — рявкнул он так, что официант Джордж за стойкой замер с полотенцем в руках. — Отвечай, сколько Генри тебе сунул? Тысячу? Две? Или вы, федералы, теперь за гроши работаете, лишь бы ему угодить?

Я не повысил голоса. Говорил тихо, ровно, как человек, которому некуда торопиться.

— Мистер Додж. Сядьте. Или стойте. Мне всё равно. Но если вы сейчас не заткнётесь и не перестанете орать мне в лицо, я встану и выведу вас отсюда за шиворот. Мне плевать, что вы миллионер. Мне плевать, что здесь люди. Я федеральный агент, и я не позволю пьяному хаму портить мне ужин. Так что-либо садитесь и говорите по делу, либо проваливайте.

Тишина повисла на три секунды. Додж дышал тяжело, ноздри раздувались, лицо налилось кровью. Помощник за его столиком выглядел так, будто хотел раствориться в обшивке вагона. Два других столика тоже притихли — все слышали.

А потом Додж вдруг хмыкнул. Коротко, зло, но с каким-то странным интересом.

— Пьяный хам, говоришь? — Он выпрямился, но не ушёл. — Ладно, щенок. Ладно. У тебя яйца есть, это я вижу. — Он тяжело опустился на стул напротив, поставил фляжку на стол так, что виски плеснуло через край. — Тогда слушай сюда, Фуллер. Тридцать два моих человека. Не бродяги, не лентяи, а мастера. Инструментальщики, модельщики, литейщики первого разряда. Люди, которых я сам растил. Люди, без которых у меня два цеха стоят. У нас горит контракт с полицией Детройта, который мы честно взяли! Честно, а не как твой патрон, раздавая грязные деньги направо и налево! А теперь? Теперь я теряю всё, потому что какой-то поляк с записной книжкой собрал моих лучших ребят в клубе и подсунул вам динамит в подвале.

Он отпил из фляжки большим глотком, вытер рот тыльной стороной ладони.

— И знаешь, кто этот поляк был до того, как пришёл ко мне? Он работал на Форда. На Генри мать его Форда! Он пришёл к нам, а потом вы находите динамит и книжечку где три десятка моих рабочих записаны аккуратным ровным почерком. НАверняка же почерк у этого Ковальского, сраного польского эмигранта, был хороший? Да? Всё на месте, всё по полочкам разложено для тупоголовых баранов из тупоголовго Бюро! Удобно, правда? Очень удобно.

Он наклонился ближе, голос понизился, но злость никуда не делась.

— А офицер ваш, который прострелил плечо старику Войцеховскому? Откуда он? Из Дирборна. Из самой пасти Форда. Такое вот совпадение, Фуллер. Я еду в Вашингтон. К Палмеру. Лично. И я ему всё это выложу. А если он не захочет слушать — пойду в газеты. У меня есть люди в Detroit Free Press и в Washington Post. Они с удовольствием напечатают, как федеральное правительство помогает Генри Форду душить конкурентов.

Он замолчал, тяжело дыша. Фляжка в его руке дрожала.

— Я не злюсь на тебя, парень. Ты молодой, на войне был, крест получил — я знаю. Ты просто инструмент. Но те, кто тебя послал… и те, кто послал тех, кто тебя послал… вот с ними я разберусь. Передай, кому хочешь: Джон Додж не спустит это дело. Джон Додж приехал — и Джон Додж так просто не уедет.

Он встал. Тяжело, как будто вагон качнулся сильнее обычного. Повернулся и пошёл к своему столику. Официант Джордж подскочил к нему, но Додж только махнул рукой.

Я остался сидеть. Стейк уже остыл, но я всё равно доел его медленно, запивая кофе. Додж в своём пьяном крике дал мне достаточно. Не новую информацию, но порядок в голове. Этот человек уверен, что вся операция подстава Форда. И факты из дела действительно не противоречат этой версии. Тридцать два человека именно лучшие мастера Dodge Main, без которых завод встаёт. Ковальский пришёл с Ford, внедрился, составил реестр ключевых специалистов, заложил динамит и исчез. Грэнтэм из Дирборна. Форду хватит низости устроить такую провокацию после суда, после публичного унижения, после того, как Доджи унесли в клюве целое состояние.

Я не люблю Форда. Не люблю поляков, особенно тех, кто желает моей смерти. Но превращать рейды Палмера в инструмент разборок между двумя автомобильными магнатами это уже слишком. И если меня используют в тёмную я это выясню.

А миляга Додж со своим потоком брани… за эти слова он мне ещё ответит. Когда я со всем разберусь.