Эх, верните мой две тысячи, да хотя бы седьмой. Верните мне принтер, ксерокс, сканеры, интернет, компьютер и ещё много-много того, без чего офисная жизнь и офисная рутина превращаются в негатив. Не в скучную, но выполнимую задачу, а в самый настоящий кошмар.

Без привычного человеку будущего оборудования те самые девяносто процентов работы агента Бюро расследований являются форменным адом на земле. Сто двенадцать задержанных, сто двенадцать карточек, сто двенадцать протоколов допроса. Проверок гражданства — сколько? Тоже сто двенадцать. Места работы, адреса проживания, семейное положение, наличие судимости и прочее, прочее, прочее.

Плюс, само собой, заведение отдельного досье на каждого и сверка с тем, что у нас есть из записной книжки Ковальского. Это действительно ад, в котором непривычные к этому делу люди запросто сойдут с ума. Ну или утонут в бюрократическом водопаде.

Теперь я прекрасно понимаю, почему тот же самый Гувер, когда станет полновесным директором агентства, ну и если станет, будет отдавать предпочтение в том числе и людям с бухгалтерским образованием. Опытным бухгалтерам действительно проще.

Но, как говорится, назвался груздем — полезай в кузов. Бумажную часть работы надо делать, и делать её хорошо. Тем более что бюрократия — это и есть кровеносная система любой страны, а вот эти бумаги — её кровь. Если я хочу быть частью этого организма, нельзя, чтобы он меня отторгнул. Не нужно из верного фагоцита превращаться в не пойми что.

И этой самой бумажной работы было бы куда меньше, если бы не одно маленькое, но очень существенное обстоятельство. Если бы не динамит. Без него большая часть задержанных была бы тихонько отпущена, и только процентов двадцать угодили бы в ловчие сети Бюро. Всё бы, скорее всего, закончилось простыми депортациями.

Но динамит изменил всё.

Шесть шашек, два детонатора, два заряженных револьвера и три ящика литературы в подвале «Сокола» превратили дело из иммиграционного в уголовное. Без динамита у нас был бы кружок самообразования, кучка брошюрок и тридцать мужиков, которые ходили слушать лекции после смены. А с ним — террористическая ячейка с арсеналом, и ни один федеральный судья, ни один прокурор и ни один журналист не стал бы задавать неудобных вопросов.

Да их и не было бы, этих вопросов. Девятнадцатый год на дворе, пусть и самая его концовка. Красный призрак так сильно пугает всех местных министров-капиталистов, что очень многим из задержанных можно уже зелёнкой лоб мазать, фигурально выражаясь. А может и нет, тут уж как карта ляжет.

Я провёл эту неделю в федеральном здании, в маленькой комнате на третьем этаже, за столом, заваленным папками. Работа была простая и монотонная: разобрать задержанных по категориям. Кто-то проходит по уголовной линии, хранение взрывчатых веществ, подготовка к террористическому акту, членство в преступной организации. Часть, по иммиграционной: иностранец, не имеющий гражданства, связанный с радикальной группой, подлежащий депортации. Некоторые у нас стали свидетелями, плюс энное количество совершенно случайных людей.

Последним двум категориям повезёт больше всех — скоро цепкие руки американской Фемиды, дамы строгой и на самом деле глубоко несправедливой, их отпустят. Может быть, ненадолго.

* * *

Из тридцати двух человек, чьи имена значились в записной книжке Ковальского, двадцать девять сидели в камерах на первом этаже. Троих не застали дома в ночь рейда — этих взяли позднее: двоих на работе, одного у приятеля.Эта группа главыне фигуранты. Их имена зафиксированы в том же документе, что и адрес подвала с динамитом. Для офиса прокурора этого достаточно.

Эти тридцать два сидели крепко и выйти в ближайшие недели не имели ни малейших шансов. Адвокатов к ним не допускали, хотя формально обязаны были. Баркер объяснял это соображениями безопасности и необходимостью завершения следственных действий. В переводе с бюрократического на человеческий это означало: пока мы не выжали из них всё, что можно, — никаких адвокатов.

Допрашивали эту первую группу я, Кокс и Баркер. И у всех вырисовывалась приблизительно одна картина. Ни один не является коммунистом, анархистом или террористом. Все ходили слушать Ковальского, потому что тот говорил простые понятные вещи про зарплаты, условия труда, права рабочих и перспективы профсоюзов. Часть просто ходили за компанию, потому что после собраний можно было выпить пиво в баре на первом этаже. То, что пиво вкусное, подчёркивали многие.

Протоколы всех допросов выстраивались, во всяком случае, у меня в голове, в картину, может быть, и не стройную, но читаемую. Либо все эти ребятки прошли школу конспирации по типу наших родных большевиков — о главно молчат поляки, как мальчиши-кибальчиши какие-то. Либо второй вариант: динамит и оружие к ним действительно не имеют никакого отношения и заложил их в подвал кто-то другой.

Будь я адвокатом, передо мной бы расстилалось просто непаханое поле — линию защиты можно было бы выстраивать очень чёткую. Но я не адвокат. Я агент Бюро расследований. Так что это не моё дело.

Вторая и третья категории задержанных те, кто не значился в записной книжке. Люди, которые просто пили пиво в баре или хоть и были на собрании, но ни к чему не причастны. Соседи, случайные люди, те, кого выгребли из домов при ночных арестах. Шурин из Чикаго, жёны, старик, который зашёл к соседу за сливочным маслом, и прочие.

Таких отпускали быстрее — буквально за три-пять дней. Но нашлись и те, чья судьба будет печальнее: иностранцы без документов, люди с просроченными разрешениями. И двое парней, которых давно искала детройтская полиция — на одном висело убийство, а другой оказался серийным грабителем.

К концу недели из ста двенадцати задержанных на свободе оказались сорок семь. Остальные шестьдесят пять продолжали сидеть.

Нашего пана-революционера Ковальского весь Детройт искал отдельно. И мы, агенты Бюро, тоже. В первый же день после рейда мы отправились на Галлахер-стрит, к дому, который Ковальский купил весной. Дом оказался закрытым. Соседка, пожилая хорватка, сказала, что пан Якуб уехал за пару дней до рейда. Забрал чемодан, запер дверь и отбыл на извозчике. Нет, не сказал куда. Нет, не прощался. Нет, ничего подозрительного она не заметила.

После этого мы подняли записи. Ковальский работал на Ford Motor Company до весны 1919 года. Потом, через неделю, всплыл на Dodge Main, записался в «Сокол», очень быстро стал секретарём. Затем организовал кружок, составил список, заложил тайник — и исчез, как и не было его. Такое ощущение, что весь смысл жизни пана Ковальского был именно в этом.

* * *

Ещё одним пунктом моего меню стал пан Войцеховский — тот самый старикан, который оказался единственным пострадавшим. Даже удивительно, что, кроме этого дедка, никто и не подумал сопротивляться. Я заехал к нему в госпиталь Святой Марии узнать о состоянии, собирался ещё и поговорить с ним лично, но рана у него нехорошая — у старика поднялась температура, так что я его не трогал.

Пуля прошла навылет через левое плечо, задев ключицу и повредив нервы. Врачи сказали — жить будет, но рука уже не будет прежней. Для старшего мастера инструментального цеха, человека, который работал с допуском в тысячную дюйма, это означало конец. Не смерть, а кое-что похуже: жизнь без того единственного, что он умел делать лучше всех.

Рапорт Грэнтэма был принят и закрыт. Вооружённое сопротивление при задержании, применение оружия оправдано. Стандартная формулировка, стандартный исход. Грэнтэм вернулся в Дирборн и, вероятно, даже не вспоминал о старике, которому сломал жизнь. Ну а что? Что тут ему помнить? Какого-то старого козла, который, по мнению офицера Грэнтэма, получил своё абсолютно заслуженно? Время сейчас такое, что никто слёзы не проливает над судьбой таких вот Войцеховских.

Я тоже написал рапорт, и в нём было всё, что я счёл нужным отразить. Хронология, факты, результаты. И хоть Кокс скривился, когда его прочитал, и даже сказал, что это всё не нужно и ни к чему, — факты о том, что предшествовало выстрелу офицера Грэнтэма и как, с моей точки зрения, было обставлено это «вооружённое сопротивление при задержании», я отразил. Не потому, что являюсь каким-то там правдорубом или принципиальным борцом за народное счастье. Нет. Просто перещёлкнуло и вместо более удобной формулировки, с которой действительно всё смотрится лучше, я написал правду-матку. Может быть, под влиянием того, что и так слишком много людей окажутся со сломанными судьбами после этого рейда. Пусть так, пусть в рапорте. Но я всё-таки решил отразить правду, хотя бы в деле Войцеховского.

* * *

В четверг, ближе к полудню, Баркер вызвал нас к себе.

— Садитесь, — сказал он. — Есть новости.

Мы с Коксом сели. Точнее, сел Кокс, а я подпёр стену, потому что второй стул Баркер использовал как подставку для коробки с документами.

— Звонили из Вашингтона, — сказал Баркер. Он повертел сигару в пальцах, как будто решая, с какого конца начать. — Гувер.

Интересно, что от нас хочет этот юрист из Вашингтона, директор Отдела общей разведки при Министерстве юстиции.

— Гувер, — повторил Баркер. — Лично. Его отдел готовит материалы для Палмера. Сенат требует отчёт о том, что Министерство юстиции делает с угрозой радикалов. Палмеру нужны результаты. Конкретные, с цифрами, с фактами, с фотографиями динамита на столе. Наша операция одна из лучших по стране. Сто двенадцать задержанных, арсенал, ячейка на крупнейшем заводе Детройта. Это именно то, что им нужно.

Он затянулся сигарой и выпустил дым в потолок.

— Гувер хочет людей, которые работали на земле. Не меня — я кабинетная крыса, как он выразился. Ему нужны оперативники, которые могут рассказать, как всё было. С деталями.

Кокс кивнул. Это было логично. Вашингтон хочет живых голосов, а не бумажных отчётов. Сейчас живой голос значит куда больше, чем в эпоху интернета.

— Кокс, ты едешь, — сказал Баркер. — Старший агент, руководил операцией на месте, допрашивал задержанных. Твоё имя стоит на половине документов. — Он помолчал. — И Фуллер тоже.

Вот тут я удивился. Не сильно, но заметно.

— Гувер спросил про Фуллера отдельно, — продолжил Баркер, поворачиваясь ко мне. — Он читал наши газеты. Историю с баром, стрельбу, покушение в больнице. И он прочитал наш отчёт. Вся цепочка начинается с тебя, Роб. Взрыв бара, перестрелка, покушение, арест Возняка, Возняк сдаёт Ковальского — и мы проводим рейд. Убери первое звено — и дела нет. А первое звено — это ты.

Баркер посмотрел на меня так, как смотрят на инструмент, который оказался полезнее, чем ожидалось.

— Плюс твоё военное прошлое. Мёз-Аргонн, Distinguished Service Cross. Для Палмера ты — живая картинка. Американский герой, который с фронта пришёл защищать страну от внутреннего врага. Газеты это любят. Сенаторы тоже.

Я промолчал. Мне не нравилось быть «живой картинкой», но я понимал логику. Палмер строил президентскую кампанию. Ему нужны были не просто цифры, а лица. Красивые, убедительные, фотогеничные лица, которые можно поставить на первую полосу. Лицо двадцатилетнего ветерана с крестом за отвагу подходило идеально.

— Когда? — спросил Кокс.

— Послезавтра. Ночной поезд, утром в Вашингтоне. Гувер ждёт вас в десять.

— Понял.

Баркер повернулся к Коксу.

— Эдвард, объясни Фуллеру, с кем он будет разговаривать. Я не хочу сюрпризов.

Кокс кивнул. Мы вышли.

* * *

— Палмер у нас политик, — сказал Кокс, когда мы сели за его стол в общей комнате. — Бывший конгрессмен, амбициозный, хочет в президенты. Квакер, что забавно для человека, который организует массовые аресты. Ему нужны заголовки. Большие, громкие, с восклицательными знаками. «Террористическая ячейка разгромлена!» «Арсенал обнаружен!» «Америка в безопасности!» Такого рода.

Он закурил и откинулся на стуле.

— С ним просто. Говори уверенно, называй цифры, не сомневайся вслух. Если спросит то отвечай коротко и по делу. Не размазывай кашу по длинному столу. Он не философ и философов не любит.

— А Гувер?

Кокс помолчал, выпуская дым.

— Гувер — другое дело. Ему двадцать четыре года, но не обманывайся. Он юрист, бюрократ и педант. У него в голове картотека на десятки тысяч имён — радикалы, анархисты, коммунисты, подозреваемые в сочувствии. Каждая карточка — имя, адрес, место работы, связи. Он знает о нашем деле больше, чем мы думаем, потому что он чёртов паук который сидит в самом центре лучшей паутины в истории нашей с тобой великой родины. и каждую ниточку этой паутины мистер Гувер знает лучше чем модистка содержимое своей шкатулки с пуговицами.

Кокс посмотрел мне в глаза.

— Не ври ему, Роберт. Вот что главное. Палмеру можно подать красиво, Палмер оценит подачу. Гувер оценит точность. Если он спросит, сколько шашек динамита, — скажи шесть, а не «около десяти». Если спросит, скольких отпустили, скажи точную цифру. Если чего-то не знаешь скажи «не знаю, уточню». Он это уважает. Враньё — нет.

Я запомнил.

— И ещё одно, — добавил Кокс. — Гувер молодой и голодный. Он строит карьеру, и этот отдел его ступенька. Наше дело одна из его карточек. Хорошая карточка, с динамитом и арестами. Он будет вежлив, корректен и внимателен. Но не думай, что он на нашей стороне. Он на своей стороне. Всегда.

На следующее утро Кокс не пришёл.

Позвонил в девятьи заговорил голосом простуженным в самой послдней стадии

— Какая-то зараза на меня напала… Температура сто два. Врач говорит лежать и не дёргаться.

— Кокс твою мать!.

— Ага. — Он закашлялся, долго, надрывно, и я услышал, как где-то рядом с ним кто-то — жена, наверное, тут же обрушилась с требованиями положить трубку и лечь в кровать, — Роберт, ты едешь один. Я позвоню Баркеру. Справишься.

— Справлюсь, — сказал я с уверенностью, которой не чувствовал.

— Помни, что я говорил. Палмер любит заголовки и лозунги заголовки. Гувер же точность. Не путай.

— Не перепутаю.

— И ещё, — он снова закашлялся, — возьми все материалы. Досье, протоколы, фотографии. Всё, что Баркер подготовил для Вашингтона. Не забудь.

— Понял.

— Удачи, Роберт.

Он повесил трубку. Я остался стоять с телефонной трубкой в руке и думать о том, что через двадцать часов буду сидеть напротив человека, который через шестнадцать лет превратит Бюро расследований в ФБР и будет править им полвека.

* * *

Вечером я собирался.

Чемодан, костюм, рубашки, бритвенные принадлежности. Папка с материалами — увесистая, перевязанная тесьмой. Командировочное предписание, подписанное Баркером. Билет на ночной поезд Michigan Central, первый класс, Pullman sleeper, вагон «Толедо», место четвёртое.

Ну и оружие, куда я теперь без оружия. Кольт, кобура под мышку, порядок.

Милица наблюдала за сборами с выражением человека, который чувствует приближение неприятностей, но пока не понимает, откуда именно они придут.

— Мистер Фуллер, вы надолго?

— Два-три дня. Служебная командировка в Вашингтон.

— Вашингтон, — повторила она так, как будто я сказал «Луна». Для сербской иммигрантки из Хэмтрамка Вашингтон был примерно так же далёк и абстрактен.

— Милица, мне нужно попросить вас об одолжении.

Она насторожилась. Насторожилась профессионально — как человек, который точно знает, что одолжение хозяина обычно означает дополнительную работу.

— Рекса нужно оставить с кем-то на это время. Может быть, вы могли бы пожить здесь, в доме, пока меня не будет? Присмотреть за ним, покормить, выгулять.

Лицо Милицы прошло через несколько стадий. Сначала — понимание. Потом — вежливый ужас.

— Мистер Фуллер, — сказала она голосом, каким говорят о стихийных бедствиях, — вы хотите, чтобы я… ночевала… здесь?

— Ну да. Всего два-три дня.

— В вашем доме. Одна. Без вас.

— Рекс будет.

— Рекс это собака, мистер Фуллер. — Она покачала головой. — Что скажут соседи? Что скажет батюшка? Женщина ночует в доме неженатого мужчины, мистер Фуллер вы меня удивляете!

Я открыл рот, чтобы возразить, но Милица уже шла дальше:

— И потом, у меня дети. Мирко — ладно, Мирко уже мужчина, речь не про него. Но близнецам четыре года, их одних не оставишь. А тащить их сюда — это вообще…

Она замолчала. Посмотрела на Рекса, который лежал у камина и с философским спокойствием наблюдал за происходящим. Потом посмотрела на меня. Потом снова на Рекса.

— Привозите его ко мне, — сказала она.

— Что?

— Рекса. Привозите ко мне домой. Мирко с ним погуляет, я покормлю. Ничего с нашим обжорой не случится.

Я посмотрел на неё. Женщина, которая полтора месяца назад встретила Рекса словами «Господи помилуй, это что ещё за зверюга», теперь предлагала забрать его к себе. И вот этот вот «наш обжора», слова которые говорят очеьн много.

— Милица, спасибо. — Я достал бумажник, отсчитал деньги и положил на стол. — На мясо и на всё, что понадобится. И вот это — за беспокойство.

Она посмотрела на деньги. Пересчитала.

— Мистер Фуллер, тут много.

— За беспокойство, — повторил я.

Она кивнула, убрала деньги в карман фартука. Без сцен, без благодарностей. Мы давно прошли тот этап.

— Только предупреждаю, — сказала она, — близнецы его замучают. Зорка и Бранко они в таком возрасте, что всё, что движется, надо потрогать, погладить и попытаться оседлать.

— Рекс переживёт. Он джентльмен.

— Джентльмен, — фыркнула Милица. — Джентльмен, который жрёт мяса, как пехотный полк в лагерях. Ладно. Привозите завтра утром, до поезда.

Я привёз.

Дом Милицы на Джозеф-стрит стоял в ряду таких же домов — маленьких, деревянных, с палисадниками и бельём на верёвках. Сербский квартал пах луком, дымом и чем-то кислым, что я уже научился определять как айвар — сербскую приправу из перца, которую Милица готовила в промышленных масштабах и которая входила в половину её блюд.

Мирко вышел на крыльцо. Шестнадцать лет, серьёзный, молчаливый, с матерью — одно лицо, только мужская версия. Он посмотрел на Рекса снизу вверх, Рекс посмотрел на него сверху вниз. Два мужчины оценили друг друга и, видимо, пришли к соглашению, потому что Мирко молча взял поводок, а Рекс молча пошёл за ним.

Из-за двери выглянули близнецы. Зорка — круглолицая, с матерью — одни глаза. Бранко — вихрастый, с ободранными коленками, непоседливый. Оба увидели Рекса и замерли. Рты открылись одновременно. Глаза стали размером с блюдца.

— Мама! — выдохнула Зорка. — Какая большая собачка!

Бранко ничего не сказал. Он просто подошёл к Рексу, который стоял на крыльце как монумент, и обнял его за шею обеими руками. Рекс посмотрел на меня с выражением аристократа, которого обнимает дворовый мальчишка, но терпеливо снёс объятия и даже лизнул Бранко в ухо. Мальчишка завизжал от восторга.

— Видите? — сказала Милица, скрестив руки на груди. — Я же говорила. Замучают.

— Ничего, — сказал я. — Ему полезно. Демократизация аристократии.

Милица посмотрела на меня как на человека, который несёт чушь, но платит хорошо, и поэтому его можно терпеть.

Я попрощался. Сел в свой Хадсон, не возить же собаку в Паккарде и поехал на вокзал.

Меня ждал вокзал, поезд и Вашингтон.