Даже интересно, сколько в Детройте оружейных магазинов. Никогда об этом не задумывался, в том числе и потому, что это, по большому счёту, не нужно. Стволами я обвешан, как новогодняя — ну или рождественская, учитывая, где я нахожусь, — ёлка, а патроны абсолютно любые продаются и в пяти минутах ходьбы от конторы, да и недалеко от моего дома сразу два оружейных магазина. Это не считая стрельбищ, которые я нет-нет да и посещаю. Мне, всему такому красивому и нарядному, патроны продают без наценки. Так что в этот магазин я не заезжал ни разу. В принципе, как и в десятки других.

Но что-то мне подсказывало, что этот отличается от остальных. Как минимум потому, что самомнением его хозяин не обделён. Хотя самомнения в этой стране у всех хватит на всё Южное полушарие, да ещё и на Африку с Океанией останется. Но вот этот мистер Смит наверняка выделяется среди всех и прочих. Взять хотя бы то, что его магазин — это не магазин, это оружейный дворец Смита, Смита и Смита. У нас есть всё. Мы и есть Америка.

В принципе, «кто-то и кто-то» — нормальная история в Соединённых Штатах. Магазин Смита и Фуллера, условно говоря, обычное явление. Но здесь аж три Смита выделены в названии. И вот это вот «оружейный дворец». Хотя как раз «дворец» — это очень характерно для американцев. Их хлебом не корми, дай только возможность назвать свой бизнес — будь то хижина у тропинки или действительно что-то серьёзное — дворцом. В этом плане они очень похожи на максимально закомплексованных подростков из сети, которые в онлайн-играх постоянно берут себе ники типа «нагибатор 666». То, что за всеми этими нагибаторами чаще всего скрывается мамин пирожок, дело уже вторичное. Главное, что для всех он нагибатор. Так и здесь. Главное, что магазинчик назван дворцом, а что там на самом деле — не важно.

Хотя надо отдать должное именно этому Смиту, Смиту и ещё одному Смиту: когда я зашёл внутрь, то понял, что да, здесь как раз самый настоящий дворец.

Чего здесь только не было. Пистолеты, револьверы, винтовки, ружья, карабины, дробовики, под дымный порох и под современные бездымные, с унитарными боеприпасами или с реликтами более ранней эпохи. Наверное, часть из этого использовалась ещё во времена Войны за независимость или в эпоху Наполеоновских войн. А заканчивалось всё самыми настоящими мачете.

В принципе, такое здесь много где увидишь. Тем более что оружейное законодательство в Соединённых Штатах — это притча во языцех. Вторая поправка надёжно защищает право местных граждан убивать друг друга цивилизованным способом, а не как дикари, кухонными ножичками. Но вот ассортимент и количество этих самых стволов… Тут их были сотни, хотя, пожалуй, что даже и не сотни, а тысячи. И если я сейчас и грешу против истины, то очень и очень ненамного. Оружия здесь было столько, что хватило бы вооружить гарнизон небольшого городка вместе с полицией, армией и национальной гвардией. Да ещё и осталось бы на ближайший резерв.

Плюс, помимо самого оружия? и это, пожалуй, было даже интереснее, этот дворец был ещё и обильно украшен картинами и фотографиями. Само убивающее великолепие размещалось на десятках стендов, потолки здесь были очень и очень приличной высоты, так что место на стенах под живопись оставалось с избытком. Притом на всех этих полотнах были изображены представители одной фамилии. И вот тут я готов был дать сто процентов, что это либо серия, либо целенаправленный заказ — похожие сюжеты у разных художников. Присмотревшись, я понял, что манера всё-таки разная, а вот сюжеты практически одинаковые. На каждой из картин приблизительно один и тот же мужик героически помирал.

Но не картинами едиными. Под полотнами, на узких полках за стеклом, лежало кое-что и поподлиннее — то, чем этих Смитов убивали, или то, что они сами притащили домой, прежде чем на очередной войне и остаться. Семья гибла, реликвии копились, и за полтора века набрался целый домашний иконостас из того, от чего они умирали. К чужому железу я, чего греха таить, неравнодушен, так что вдоль ряда пошёл уже не как зевака, а как оценщик.

Начиналось всё с картины, события которой датированы 1777 годом. Война за независимость: героический американский доброволец умирает на руках товарищей, а на заднем плане — явно злые британцы. Затем небольшой прыжок во времени, и тут тоже конец восемнадцатого века — Северо-Западная война против индейской конфедерации. И всё тот же мужик, но уже в чём-то похожем на форму, умирает на руках боевых товарищей, а фоном — явно злые индейцы. Под этими двумя за стеклом лежал британский кремнёвый Brown Bess, длинный, мне по плечо, с прикладом, побитым так, что им явно не только стреляли. Трофей с того добровольца, понятно, не задался — добровольца как раз и закололи, — а вот добыча в обратную сторону вышла. Кто кого, в общем, ещё вопрос.

Снова прыжок во времени, и вот уже опять британцы. И снова его убили. А тут ещё и Капитолий горит — яркая получилась картина. Подпись поясняла, что это Вашингтон. Затем мы перемещаемся вперёд лет на десять — Война Чёрного Ястреба. Снова злые индейцы убили этого путешественника во времени, только здесь герой сменил род войск: если в предыдущих трёх войнах он героически защищал отчизну в пехоте, то тут уже пересел в кавалерию. Через пару лет его подстрелили, когда он тоже шёл в атаку, но уже на коне. Потом то же самое проделали мексиканцы, затем апачи.

Какой-то плюрализм творился в его чудо-богатырской голове, потому что сразу несколько раз его убивали что южане, что северяне. Вот он героически сражён под Атлантой, а вот где-то на Среднем Западе — уже поменяв сторону. А уж в битве при Геттисберге этого героя убили аж три раза: один раз за Конфедерацию и ещё дважды за Союз. Даже интересно, как так получается. И вот тут под картинами было самое чудное. В одной длинной витрине, бок о бок, под общим стеклом лежали два мундира: синий и серый. Оба со своими дырками, оба со своими тёмными разводами, которые с годами становятся из бурых почти чёрными, и которые ни одна стирка уже не возьмёт. Чья пуля чей мундир пробила — поди теперь разбери, может, и братнина. Семья положила своих по обе стороны, а после собрала их в один шкаф, под одно стекло, и помирила хотя бы так, посмертно. На фоне этого витринного перемирия моё ехидство насчёт «трёх раз» как-то само собой и скисло.

Ну а затем, воскреснув, оказался он на Кубе, во время Американо-испанской войны, — и, надо же, снова погиб. Как, впрочем, и в Китае пару лет спустя. На этом картины закончились и пошли фотографии. Оккупация Гаити — вот он в окружении сослуживцев. Затем, через год, Доминиканская Республика. Затем Первая мировая: чудо-воин снова в пехоте, всё в том же Мёз-Аргонне. Тут уже пошли вещи поновее и поузнаваемее: трофейный германский Gewehr 98, чужой плоский штык, а под самой мёзаргоннской фотографией — прострелянный навылет немецкий Stahlhelm, и дырка во лбу была такая аккуратная, что я невольно прикинул калибр. Профессия, будь она неладна. Всякую мелочь между этими вехами — чьи-то сабли с переломленными у пяты клинками, испанский Mauser с Кубы, что-то китайское и кривое с боксёрской заварухи — я уже смазал одним взглядом, потому что разглядывать каждую железку можно было до закрытия.

Хотя нет — уже ближе к стойкам продавцов, там, где в этом дворце стояли кассы, я увидел ещё одну фотографию. Ну надо же: на текущий момент боевой путь этого воина заканчивался в Архангельске. И, в отличие от предыдущих фотографий, здесь его опять убили. И вот под этой, последней, не было ни витрины, ни полки, ни единой железки. Только сама карточка в траурной рамке. С того, кого убивают в последний день у трапа, домой привозят фотографию, а не трофей. Свежая смерть — единственная во всём ряду, которой нечем было похвастать. В некотором роде символично. из всех войн и кампаний до этого США вышли с прямым прибытком, как и этот магазин кладбище, а Архангельск по сути ничего не дал. Хотя это конечно как посмотреть… может так?

— Что, мистер? — раздался сзади молодой женский голос. — Любуетесь на галерею идиотизма моих героических предков и нынешних родственничков?

Я обернулся и увидел перед собой невысокую и, как это говорят, ладно скроенную девушку. С одной стороны, вроде бы и миниатюрную, но при этом правильную в нужных местах — с такой приятно находиться рядом любому мужчине. И что характерно, её безусловно красивое лицо чем-то напоминало вот этого самого путешественника во времени.

— Дженни Смит, — представилась она и повела рукой вдоль всей галереи. — Мои безвременно почившие родственники, аж с позапрошлого века. Видите: как эта страна появилась, так Смиты, шагая стройными рядами и только меняя форму, принялись её защищать и умирать за неё. Вот как будто бы родовое проклятие. Ни один Смит не поднялся выше полковника, и буквально каждого убивали. Только моего папеньку и брата сия участь миновала. Может быть, пока. Хотя вот дядю Джозефа…

Она подошла к кассе и взяла в руки фотографию в рамке.

— … чаша сия не миновала. Представляете, буквально в последний день, когда транспорт уже под парами стоял.

— Представляю, мисс Смит, — сказал я. — Меня там тоже ранили, буквально перед самой эвакуацией. В себя пришёл уже в море, чуть было Богу душу не отдал.

— Тогда вы прекрасно понимаете мою семейку.

— Роберт Фуллер, — представился я.

— Очень приятно.

— Вы уж меня простите, мисс Смит, но сюда меня привело точно не желание полюбоваться галереей ваших героических предков. Хотя они, безусловно, заслуживают уважения.

Несмотря на сарказм, который я слышал в голосе Дженни, было в нём ещё и горечь, и гордость за свою семью, за фамилию. Так что язвить вслух я не стал — даже несмотря на то, что она сама только что говорила достаточно саркастически. Это было неуместно. Тем более что, если говорить серьёзно, картина-то вырисовывалась жуткая, да и фотография в траурной рамке у неё в руках на шутки не настраивала.

Поэтому — да. Семейная галерея Смитов, безусловно, заслуживала уважения. Можно не соглашаться с тем, что они на правильной стороне, можно как угодно относиться к их стране, которая волей судьбы или провидения внезапно стала и моей тоже. Но эта семья защищает её так, как умеет. А уважение к врагу, если он того достоин, выказывать, безусловно, нужно.

— В дорогу мне нужен ствол. Собственно, поэтому я здесь.

— Ну естественно. Зачем же ещё? — усмехнулась Дженни. — Не для того же, чтобы угостить меня кофе. Дитрих! Дитрих! — повысила она голос.

Откуда-то из подсобки вышел немец. Судя по имени — немец; впрочем, глядя на его физиономию, это можно было понять и не слыша имени.

— Вот, мистер Кунце, наш большой специалист и любитель короткоствола. А вам же в дорогу нужен явно не дробовик — подберёт что нужно. А теперь позвольте откланяться. Было очень приятно познакомиться, мистер Фуллер.

Сказала — и ушла. Правда, перед тем как зайти в ту самую подсобку, откуда вышел Кунце, Дженни обернулась ко мне и как бы на прощание улыбнулась.

Симпатичная девушка, и познакомиться с ней поближе было бы не лишним, но это потом — сейчас меня занимало только оружие.

— Итак, мистер, вам нужен пистолет. Вы сказали нашей Дженни, что собираетесь в дорогу, а раз в дорогу — стало быть, за рулём. Хотя что за глупости, конечно, вы за рулём, как вы можете быть не за рулём? А у нас есть замечательный дробовик. — Кунце выложил передо мной окопную метлу, Winchester Model 1897. — Вот то, что нужно джентльмену в дорогу. Прекрасно помещается в салоне и не занимает много места. Всё-таки есть в оружии своя магия.

Я не собирался покупать дробовик, мне был нужен пистолет, но руки всё равно потянулись к стволу. Я взял его — а потом привычно, привычно для Роба: тот, видимо, имел дело с такими игрушками во Франции, — походя произвёл частичную разборку, собрал обратно, вскинул к плечу, прицелился. Хорошая вещь. Может, и купить? Вот ведь Кунце, почти продал мне то, что мне не нужно.

— О, узнаю руку мастера. Вы с этой игрушкой уже общались.

— Да. Во Франции. Мёз-Аргонн.

— Конечно, а где же ещё, — с видом знатока кивнул он. — Да, я тоже там был. А ранили вас тоже там? Вижу лёгкую, еле заметную хромоту.

— Нет, это уже в Архангельске.

— Да, повоевали вы за свою страну, мистер. А вот я застал только Францию. И, чёрт возьми, как же хорошо, что я не Смит. Потому что будь я носителем этой славной фамилии, как родственники нашей Дженни, — закончил бы точно так же, как они. А так — нет: я ведь всего лишь на них работаю, вот бог и миловал.

Интересно получается, думал я, пока Дитрих убирал окопную метлу. Немец, явный немец, а совершенно спокойно рассказывает, как воевал против Германии. Хотя чему тут удивляться: Америка — страна иммигрантов, и выходцев из Германии тут чуть ли не больше всех прочих, а может, и впрямь больше. Так что ничего удивительного, что Дитрих Кунце стрелял в солдат Фатерлянда, а не в его врагов.

— Нет, Дитрих, мне всё-таки нужен пистолет. Хотя да, игрушка шикарная, может быть, я её и куплю в следующий раз. Из уважения к вашим работодателям — даже во дворце Смита, Смита и Смита. Но сейчас — пистолет. И желательно такой, чтобы помещался в кармане и при этом его не оттягивал.

— Ну тогда, мистер… Pocket Hammerless под.32 ACP. Ну или его братца, модель 1908 под.380.

Кунце мерил меня взглядом.

— Я вам как ветеран ветерану скажу: лично мне больше нравится вот эта игрушка.

Ловким движением немец достал из-под прилавка коробку и открыл её. Спустя мгновение перед моими глазами показался, можно даже сказать, изящный пистолет.

— Вот. Browning Model 1910, бельгийская игрушка. Она лучше, чем его кузены, которых штампует Colt. И, кстати, мистер Фуллер, это тот самый пистолет, из которого тот серб и прихлопнул австрийского герцога. Не помню уж, как там его звали, — в Сараеве, перед самой войной, с чего всё, выходит, и завертелось.

Герцог, Сараево, война — и тут у меня будто пластинка в голове заиграла. Верней, не пластинка и не заиграла, а зазвучал знакомый с детства, зачитанный до дыр текст. Убили, значит, Фердинанда-то нашего. А Швейк, комиссованный из армии по чистому идиотизму и промышляющий продажей дворняг с липовыми родословными, знай себе растирает больные колени да спрашивает преспокойно: какого ещё Фердинанда? Он-то знает двух. Один служит у аптекаря и как-то по дурости выпил у хозяина целую склянку жидкости для ращения волос, а другой ходит по улицам да собирает собачье дерьмо, и обоих, мол, ни вот столечко не жаль. Да нет, отвечает та — как же её звали-то, ёлки-палки? Пани Мюллерова, да, пани Мюллерова. Интересно, насколько эта швейковская пани похожа на мою Милицу? Что-то мне подсказывает, что сходство имеется. Так вот: да нет, отвечает пани Мюллерова, убили эрцгерцога, того толстого да набожного, что в Конопиште жил. И тут до Швейка наконец доходит, он всплёскивает руками: мать честная, где ж это с паном эрцгерцогом стряслось? А та и отвечает: в Сараеве, прямо в автомобиле, ехал он там со своей эрцгерцогиней, и застрелили его из револьвера…

Да уж, интересная книга получилась у Ярослава Гашека. Сколько лет прошло, а я помню начало — если не буквально, то близко к тексту, хоть сейчас сочинение пиши. Хотя что значит «сколько лет»? Она же ещё даже не написана. И если память мне не изменяет, этот самый Ярослав Гашек сейчас и вовсе в бывшей Российской империи, у нас, в России, проникается идеями социализма и делается классово и идейно близким товарищем. Потому, надо думать, он и стал таким культовым, а Швейк — любимым персонажем всего Советского Союза. Жалко, конечно, что руку ему пожать мне вряд ли удастся, всё-таки где я, а где Гашек. А от такого я бы не отказался.

Ну а вслух я сказал совсем другое:

— Надо же. А я-то думал, что Фердинанда ухлопали из револьвера.

— Какой револьвер, мистер? — Кунце качнул головой и постучал ногтем по плоскому боку браунинга. — Вот из этой вот игрушки. Бах-бах — и нету человека. Какой-то сербский придурок убил того австрияка — и пол-ихней Европы в труху. А потом ещё и наши подтянулись. И только после того, как мы пришли во Францию, там и удалось навести порядок. Так что и кровь мы проливали, а вы потом себе яйца морозили в этом Архангельске. Всё из-за вот этого вот пистолетика в руках одного сербского балбеса.

Кунце, как выяснилось, был настоящим американцем, несмотря на немецкие имя и фамилию. Он убрал браунинг в коробку, а затем показал и настоящую коммерческую жилку: снова полез под прилавок и раз-раз-раз достал оттуда несколько упаковок оригинальных патронов.

— Вот, мистер Фуллер, как раз то, что нужно к вашей игрушке. Родные патроны. Browning умеет делать вещи, так что осечка — маловероятная случайность. Хоть все патроны потратьте — осечек не ожидается.

Не ожидается так не ожидается, — подумал я и в итоге купил пистолет. В принципе на этом подготовка к ЧИкаго была закончена и через час после того как я зашёл во дворец-музей Смитов я наконец отправился в путь.