Баркер был из тех начальников, к которым с просьбой лучше заходить, не угадывая настроение, потому что угадать его всё равно нельзя, а можно только зайти и принять то, что есть. Так что в пятницу, к девяти, я просто стоял у его двери. Чарли в общем зале печатала что-то на пишущей машинке, он поднял на меня глаза, кивнул, ничего не спросил. После Канады он стал куда менее любопытен, и это, к слову, было хорошо для всех нас.
Я постучал. Из-за двери послышалось ворчливое «да».
— Доброе утро, сэр.
— Доброе, Роб. Что у тебя?
Баркер сидел за столом, перед ним была развёрнута утренняя газета, в одной руке кофе, в другой папироса. Папиросы, насколько я заметил, он покупал самые дешёвые — Bull Durham, которые курят рабочие и солдаты, — что для главы детройтского отделения Бюро было, мягко говоря, не статусно. Но Баркер на статус плевал так демонстративно, что это сам уже становился статус.
— Сэр, мне нужны отгулы.
— Отгулы, — согласился Баркер, не отрываясь от газеты. — Сколько?
— Неделю.
— Когда?
— С понедельника.
Баркер наконец оторвался от газеты. Положил её на стол. И посмотрел на меня, молча.
Это был особый взгляд, описать который словами трудно, потому что главное в нём было не во взгляде, а во всём остальном: в том, как он чуть подался вперёд, как замер с папиросой в руке, как одна бровь поползла вверх, а вторая осталась на месте. Вся его поза была одним большим вопросительным знаком, а на лице крупными буквами, без всякого перевода, читалось: «Фуллер, какого хрена?»
Молчание он держал секунд пять. Я выдержал, не моргнув.
— Так вы же сами хотели отправить меня в отпуск, сэр, — сказал я наконец, с самым честным выражением, на какое был способен. — После Канады. Я подумал и решил, что вы были правы. Отдых мне действительно нужен.
Баркер закрыл глаза. Подержал их закрытыми. Потом открыл.
— Я тебе тогда, Роб, предлагал бессрочный отпуск. С последующим увольнением. И, по-моему, ты прекрасно понял, что именно я имел в виду.
— Я предпочёл расслышать ту часть, где было слово «отпуск», сэр.
— Я много чего говорю, — пробормотал Баркер. — Куда едешь?
— По делам отца надо съездить в Чикаго, сэр. Так и не собрался до сих пор, всё откладывал.
— Дела отца, — Баркер потёр переносицу. — Дела отца, Роб, это такая вещь, которая будет ждать ещё месяц. А у меня, между прочим, на следующей неделе совещание у Палмера, и я думал тебя туда взять.
— Я могу выехать после совещания, сэр.
— Совещание в среду.
— Тогда могу со среды, на четыре дня.
Баркер посмотрел на меня ещё внимательнее. Я знал этот взгляд: он означал, что Баркер прикидывает, насколько я ему вру, и насколько именно я вру в этот раз. К чести шефа надо сказать, что прикидывал он быстро.
— Ладно, — сказал он наконец. — С понедельника. Семь дней. Но если ты, Роб, мне в Чикаго что-нибудь устроишь — а я тебя знаю, ты у нас мастер устраивать, — то отпуск твой превратится в увольнение, а увольнение, чего доброго, в долгий и спокойный отдых. С трёхразовым питанием и видом на стену. В Доме исправления на Расселл-стрит. Это понятно?
— Понятно, сэр. Никакого устраивания. Дела отца, и всё.
— Дела отца, — повторил Баркер с таким выражением, как будто пробовал эти слова на вкус и они ему не нравились. — Ну-ну.
Он махнул рукой, отпуская меня. Я уже взялся за ручку двери, когда он добавил:
— И вот что, Роб. Ты в отпуске. Но ты в отпуске агент Бюро расследований. А агент Бюро расследований, как ты прекрасно знаешь, никакого права таскать на себе оружие не имеет. Ни в отпуске, ни не в отпуске.
Он выпрямился в кресле, отложил папиросу и постучал указательным пальцем по столешнице — медленно, раздельно, как ставят точки в конце фразы, которую не намерены повторять.
— Так что Кольт сдай. В шкаф, к Маузеру. Под расписку. Поедешь в Чикаго как порядочный гражданин, налегке.
Вот это уже было хуже. Маузер в оружейном шкафу конторы лежал и так — приметный, с историей, с приметной пулей, я его в отпуск и не собирался брать ни при каком раскладе. Но Кольт — это было другое дело. Кольт мне в Чикаго был нужен.
С другой стороны, спорить тут было бессмысленно и, более того, вредно. Баркер был формально кругом прав, а человек, который спорит с формально правым начальником по поводу права на ношение оружия за день до подозрительного отпуска, — это человек, который сам себе роет яму.
Так что я изобразил на лице самое искреннее, что у меня было в запасе на этот случай.
— Конечно, сэр. Сдам. Я ведь законопослушный гражданин, для которого репутация конторы всегда на первом месте.
Баркер посмотрел на меня поверх стола долгим взглядом, в котором ясно читалось, что про мою законопослушность и про репутацию конторы он имеет своё, отдельное мнение. Но вслух ничего не сказал.
— Иди, законопослушный.
Кокса в это утро в конторе не было — уехал куда-то с самого утра по делу. Я даже немного об этом пожалел: попрощаться было бы хорошо. Впрочем, неделя — это не год. Подождёт.
Я взял пальто, шляпу, спустился, сел в Хадсон и поехал на завод.
В цехе пахло разогретым маслом, металлом и краской — той самой, тёмно-зелёной, которую Паккард в эти годы использовал на лимузинах для верхних слоёв общества. Стучали молотки, шипела пневматика, где-то в глубине гудел компрессор. Машины в разных стадиях разборки стояли на стапелях. У одной отсутствовал капот, у другой — переднее крыло, у третьей — всё разом, и она походила на разрезанную для урока биологии лягушку, только большую и металлическую.
Хэнка я нашёл там, где он обычно и стоял, — в проходе между стапелями, с блокнотом, в кожаном фартуке поверх рубашки. Хэнк — мастер ремонтного цеха, один из людей Винсента, главного инженера, мужик лет сорока пяти, с короткой шеей боксёра-средневеса и руками, которые видели больше моторов, чем я успел увидеть людей. С самим Винсентом я по таким мелочам, как сроки да обивка, дела не имел — для этого был Хэнк, а Хэнк своё дело знал так, как мне один раз сказал сам Мирко: «каждый винтик в каждой машине, и какой винтик откуда взялся».
— Хэнк.
— А, мистер Фуллер, — он повернулся, кивнул, протянул руку. Рукопожатие у него было такое, как и положено у мастера цеха: крепкое, но без демонстрации. — Всё не терпится получить вашего красавца обратно? Понимаю. Ездить на этих дровах, — он усмехнулся, кивнув куда-то в сторону ворот, где остался мой Хадсон, — когда у тебя в гараже стоит настоящая машина, дело и впрямь мучительное. Так вот, хорошие новости: кожа наконец пришла.
— Из Нового Орлеана?
— Из Нового Орлеана, мистер Фуллер. Аллигатор, ручная выделка, всё как заказывал ваш отец, упокой Господь его душу. Я уж думал, она у нас по дну Миссисипи приплывёт, так долго её везли. Радиатор и стёкла мы давно заменили, это дело недолгое. А вот с салоном пришлось ждать. Теперь обтянем — и через недельку забирайте. К тому времени будет как новенький, ни одна живая душа не догадается, что в него стреляли.
— Прекрасно, Хэнк. За тем, в общем, и зашёл — узнать про сроки. Но это не единственное, с чем я к тебе сегодня.
— Слушаю.
— Мне нужен Мирко на сегодня. Семейное дело. Я бы хотел его забрать прямо сейчас.
Хэнк посмотрел на меня, прищурился, что-то прикинул в уме. Потом потёр подбородок.
— До конца смены ещё семь часов, мистер Фуллер. Парень у меня не на самой лёгкой задаче сегодня — переборка коробки на одной из новых машин. Если я его сейчас отпущу, кому-то другому придётся за него доделывать, а доделывать после Мирко труднее, чем делать с нуля, потому что половину он уже разобрал по-своему, и поди разбери, что он там разобрал.
— Я понимаю, Хэнк. Я не настаиваю, чтобы прямо сейчас. Если до полудня — отлично.
— Полдень устроит, — Хэнк кивнул. — К полудню я его освобожу. Только, мистер Фуллер, чтобы в понедельник как штык. У меня план, у меня сроки.
— В понедельник как штык.
Хэнк ещё раз кивнул, что-то черкнул в блокноте, исчез между стапелями. Я отошёл к стене, закурил, оглядел цех. Между прочим, охрана у склада готовых машин стояла так, что я её отсюда видеть не должен был, — а видел. Двое у ворот, один где-то у внутренней галереи, плюс кто-то ещё мелькал у боковых выездов. Для завода такого уровня охрана была, я бы сказал, формальной. Если бы я хотел вынести отсюда машину, и было бы у меня для этого человек пять и одна ночь без луны, — я бы вынес. Без особого труда. Запомнить. Может пригодиться, когда Кокс с Макинтошем дойдут до своей толедской ниточки. А они дойдут.
Мирко появился через час с небольшим — успел собрать коробку настолько, чтобы её можно было передать другому мастеру без скандала. Подошёл, вытирая руки ветошью, серьёзный, как всегда. Шестнадцать лет, чёрные волосы, серьёзные сербские глаза.
— Доброе утро, мистер Фуллер.
— Доброе, Мирко. Куртку, шляпу, и поехали.
— Куда?
— По дороге расскажу.
Мирко кивнул, ничего не уточняя. Хорошее качество в шестнадцать лет, и редкое.
Мы с Мирко вышли во двор, сели в Хадсон. Я завёл, развернулся, выехал с территории. Несколько минут ехали молча — Мирко смотрел в окно, я смотрел на дорогу. East Grand Boulevard в полдень был не то чтобы пустой, но и не то чтобы оживлённый: грузовик с углём, два-три легковых, трамвай где-то впереди.
— Завтра я уезжаю, — сказал я наконец. — По делам отца надо на неделю в Чикаго.
Мирко кивнул.
— Пока меня не будет, поживёшь у меня в доме. Как тогда, в Вашингтон. Присмотришь за Рексом, чтоб не зачах от тоски и не сожрал второй холодильник. И вообще… присмотришь.
— Это ещё надо посмотреть, кто за кем будет присматривать, мистер Фуллер, — усмехнулся Мирко. Впервые за всю дорогу. — Я за Рексом или Рекс за мной.
— Вот и присмотри, чтобы он без меня не вошёл во вкус и не превратился в зверя из Жеводана, — ответил я. — С него станется. Он у нас, между прочим, боевой товарищ.
Про зверя из Жеводана Мирко, разумеется, ничего не понял — да и откуда бы, эта французская история была и в моё-то время известна разве что любителям, а уж тут и подавно. Но общий смысл уловил и фыркнул. А насчёт боевого товарища я не шутил. Этот хвостатый аристократ при всей своей барственной лени умел в нужную секунду делаться кем-то совсем другим — я видел сам, у больницы, когда он без команды свалил убегавшего человека и обработал так, что тот не скоро забыл.
Мать с близнецами при этом оставалась у себя на Джозеф-стрит — ночевать в доме холостяка Милица не стала бы ни за какие коврижки, мы это с ней давно выяснили, да я и не собирался второй раз заводить этот разговор. Днём придёт, как всегда, а на ночь дом оставался на Мирко.
Мы проехали ещё квартал. Я подбирал слова. Слова, как назло, не подбирались — то ли потому, что я сам не очень хотел эти слова говорить, то ли потому, что Мирко был всё-таки шестнадцатилетний серб из Хэмтрамка, а не взвод морских пехотинцев, которому можно ставить задачу одной фразой.
— В прошлый раз, когда я уезжал, — сказал я, — в дом залезли двое.
— Помню, мистер Фуллер.
— Тогда обошлось. Рекс отработал.
Мирко слегка улыбнулся уголком рта. Улыбку эту я уже видел — у него она была не радостная, а скорее одобрительная: так улыбается механик, у которого мотор завёлся с первого раза.
— В этот раз, — продолжил я, — может прийти кто-то ещё. Могут те же. Могут другие. Не обязательно придут, но и не обязательно не придут. Я бы предпочёл, чтобы ты к этому был готов.
— Я готов, мистер Фуллер.
— Стрелять умеешь?
Мирко покачал головой.
— Нет. Отец однажды дал из охотничьего, в Сербии, в детстве. По тыкве стрелял. Мы на неё старую феску надевали, чтобы был турок. Попал, кажется. С тех пор — нет.
Турок. Ну конечно. У сербов, я уже успел убедиться, хуже слова нет, и начинают они, похоже, сызмальства — с тыквы в феске на отцовском огороде. Своя, балканская, тысячелетняя выучка, которую к шестнадцати годам впитывают вернее, чем грамоту.
— Значит, поедем сейчас в одно место и потренируешься. Заедем сначала ко мне, возьмём ружьё отца, потом в клуб. Возражения есть?
— Нет, мистер Фуллер.
Я посмотрел на него краем глаза. Мирко сидел ровно, смотрел перед собой, лицо у него было такое же, как в цехе, когда он подходил с ветошью в руках — спокойное, серьёзное, без всякой подростковой эмоциональности. Но я понял, что что-то в этой машине только что изменилось. До этого разговора Мирко был мальчишкой при экономке, парнем с завода, осведомителем по делу автоугонщиков — кем угодно, но не напарником. После — он напарник. Младший, без оружия пока, без права голоса в моих решениях, но напарник. И он это понимал не хуже меня. Может, даже лучше: для него это был первый раз, когда взрослый мужчина в этой стране говорил с ним как с равным. А первый раз такие вещи запоминают.
Хадсон свернул на Вудвард. До дома было минут двадцать.
Дробовик отца лежал у меня в кабинете, в шкафу, рядом с тем, что я унаследовал по части бумаг и редко открывал по части содержимого. Двустволка Parker Brothers, двенадцатый калибр, ореховое ложе с лёгкой гравировкой, замки воронёные. Отец, насколько я помнил из бумаг и одной короткой записки в его записной книжке, ездил с ней на уток на озеро Сент-Клер. Без особого фанатизма, два-три раза в сезон, ради воздуха и компании. Ружьё было ухоженное, и за пятнадцать лет, что лежало в шкафу, заметно не постарело.
Я снял ружьё со стенки, разобрал, посмотрел стволы на свет. Чисто. Бойки в порядке. Закрыл, защёлкнул, завернул в холщовый чехол. Достал из шкафа коробку патронов — картечь номер один, восемь дробин в патроне. Этого хватило бы остановить медведя, а человека — тем более.
Мирко стоял в дверях кабинета и смотрел. Я кивнул ему: пошли.
Сели в Хадсон, поехали на запад. Клуб стоял за городом, у озёр, миль пятнадцать от Бостон-Эдисон. Дорога знакомая — отец возил меня туда лет в двенадцать, ещё на двуколке. С тех пор клуб не изменился: то же бревенчатое здание в стиле охотничьего домика, та же парковка под навесом, тот же флаг на флагштоке, обвисший в безветренный ноябрьский полдень.
Я заехал, припарковался рядом с Кадиллаком какого-то незнакомого мне джентльмена, взял чехол с ружьём, и мы с Мирко пошли к парадной двери.
— Не тушуйся, — сказал я по дороге. — Ты здесь гость, имеешь право.
— Понял, мистер Фуллер.
В вестибюле было тепло, пахло дровами из камина и хорошим табаком. Гарри стоял за конторкой и проверял что-то по журналу. Поднял голову.
— О, Роб, привет! Ты зачастил к нам! А это что за молодой джентльмен?
— Привет, Гарри. Да вот, думал, что в армии настрелялся до конца жизни, а всё никак не отпускают меня стволы. Познакомься: это Мирко. Мирко, это Гарри. Мирко — мой механик, ты не смотри, что такой молодой. Гарри, возраст — это недостаток, который быстро проходит. Зато у него руки золотые. И пора ему вступить в наши скромные ряды и научиться смотреть на мир с правильной стороны прицела.
Гарри засмеялся — коротко, по-деловому — и протянул Мирко руку.
— С правильной стороны прицела, значит. Что ж, парень, добро пожаловать. Роб у нас зря не приведёт. Покажи-ка лапу.
Мирко пожал руку. Гарри одобрительно хмыкнул.
— Лапа правильная. С такой лапой стрелять можно. Так. Записываем как гостя члена клуба, доллар за день, расписаться вот здесь. Что принесли?
— Отцовскую двустволку.
Гарри присвистнул.
— Так. Parker, двенадцатый. Помню. Старший Фуллер с ней ездил на уток, я её ещё чистил пару раз, когда он заезжал к нам перед сезоном. Хорошее ружьё, Роб. Не дай ему ржаветь.
— Не даю, Гарри.
— Ну, пошли на площадку.
Стрелять Гарри повёл нас не на стенд, а на дальний край клубных угодий, где у подножия земляного вала стояла пристрелочная линия — туда члены клуба обычно приходили проверить новое ружьё или поправить прицел перед сезоном. Вал был насыпан давно, оброс по гребню жухлой травой, и перед ним, шагах в пятнадцати, на вкопанных колышках сидел десяток жестяных силуэтов — цесарки, вырезанные из старых вывесок и крашенные суриком, чтобы видно было издали. Дробь от них отскакивала с жестяным звяканьем, а потом их разгибали и вешали обратно. Для нашего дела это было самое то: не тарелочка в небе, а цель, которая сидит на земле примерно там, где сидел бы человек, если бы залез к тебе в окно и присел на корточки в темноте.
День стоял пасмурный, серое мичиганское небо, лёгкий ветер с озера. На пристрелочной линии, кроме нас, не было ни души — что устраивало меня более чем, потому что для первого раза Мирко публика была не нужна.
Гарри взял на себя инструктаж, как я и рассчитывал, и я отошёл в сторону, сел на скамью под навесом, закурил. Гарри Мирко натаскивал основательно: стойка, плечо, прикладка, прицельная линия, дыхание. Объяснял на простом языке, с шуточками — у него для этого был свой репертуар, и за годы инструкторской работы шуточки эти отполировались до состояния, в котором каждая клиенту запоминалась раз и навсегда.
— Картечь, — говорил Гарри, — она, парень, как тёща. Подставишь плечо правильно — поворчит, но дело сделает. Подставишь криво — отдаст с такими процентами, что ключица потом неделю помнить будет. Понял?
— Понял, мистер Гарри.
— Просто Гарри. Я тут не мистер.
Первый выстрел Мирко сделал под руку Гарри. Грохнуло так, что эхо ушло куда-то к перелеску и вернулось через секунду тише. Мирко отшатнулся на полшага — отдача была чувствительная, — но устоял, не выронил ружьё, не зажмурился, что для первого раза было уже хорошо. Дробь подняла фонтанчик земли левее крайней цесарки, не задев ни одной.
— Хорошо, — сказал Гарри. — Теперь плечо жёстче. Не приложить, а впечатать. И не цель ищи, а просто ткни в неё стволом, как пальцем. Понял?
Второй выстрел — ближе. Третий звякнул жестью: крайняя цесарка крутанулась на колышке и повисла с продырявленным боком.
Мирко быстро втягивался. Руки у него были рабочие, нерв в плече быстро привык к отдаче, мозг быстро понял, что от него хотят. Минут за двадцать он отстрелял патронов пятнадцать, и к концу из десяти жестяных цесарок на колышках болтались простреленными уже семь. Не идеально, но кучно и в корпус — туда, где у человека грудь и живот, если бы это был человек, а не крашенная суриком жестянка.
— Будет толк, — сказал Гарри, когда Мирко опустил ружьё. — Парень, ты не первый раз стреляешь?
— Первый, мистер Гарри. То есть просто Гарри.
— Хм. Ну, значит, в крови у тебя что-то есть. Серб, говоришь? У вас там стрелять, видать, раньше ходить учатся. Меня вон, в Африку когда занесло, к бурам, в девятисотом, тоже один ваш натаскивал — серб, доброволец, как и я. Показал, как с двух рук работать. Хороший был учитель, упокой Господь его душу. Британца за версту снимал.
— Ага, — сказал Мирко.
Гарри хохотнул, хлопнул его по плечу.
— Пистолет попробуем?
Я кивнул. Гарри принёс из клубной арсенальной комнаты Smith Wesson.38, показал Мирко, как держать, как прицеливаться, как нажимать. Из пистолета Мирко стрелял хуже и три из десяти пуль ушли мимо вала в траву. Но Гарри был уверен что и с пистолетом у парня всё будет в порядке.
А потом, уже под конец, когда серьёзная часть была закончена и плечо у Мирко наверняка ныло, Гарри сказал:
— Ну а теперь, парень, для души.
И повёл нас на стенд, настоящий, с будкой-ловушкой впереди и рычагом, которым тарелочки выбрасывало в небо. Здесь уже стреляла вся приличная публика клуба, и здесь всё было не про оборону дома, а про азарт. Гарри сам встал к будке, крикнул «давай!» кому-то невидимому, кто дёргал рычаг и тёмная тарелочка свечой ушла в серое небо. Гарри вскинул ружьё, повёл стволом, выстрелил. Тарелочка лопнула чёрным облачком и осыпалась.
Мирко смотрел на это так, как смотрит мальчишка на фокус, который очень хочет повторить. Гарри сунул ему ружьё.
Первые пять тарелочек Мирко прошляпил, он вёл ствол за летящей целью слишком медленно и стрелял туда, где тарелочка уже пролетела. Гарри терпеливо объяснял: не целься в неё, целься туда, куда она летит, опереди её. На шестой Мирко наконец попал — не идеально, задел краем, но тарелочка дрогнула и кувыркнулась. И вот тут он впервые за весь день улыбнулся по-настоящему, широко, по-детски, забыв про серьёзное сербское лицо.
Я сидел на скамье, курил и сентиментально, вспомнив о том что у самого были когда-то дети, думал, что, в общем, ради одной этой улыбки стоило сюда ехать. Хотя, конечно, ехали мы не за ней.
После стрельбы пошли в клубную комнату пить кофе, это была часть ритуала, и часть, которую пропустить значило обидеть хозяев. Просторное помещение, кожаные кресла, камин, на стенах — фотографии охотничьих компаний разных лет: мужчины в высоких сапогах, с двустволками, с собаками, с подвешенными гирляндами уток или подстреленным оленем посередине. У окна с газетой сидел незнакомый мне джентльмен лет шестидесяти, в дорогом твидовом пиджаке, кивнул мне, я кивнул в ответ.
Гарри принёс три чашки кофе, поставил на низкий столик между нашими креслами, сел сам. Мирко устроился на краешке кресла — было видно, что он первый раз в подобной обстановке и не знает, как именно тут полагается сидеть. Я взглядом дал ему понять: расслабься. Мирко слегка откинулся на спинку.
— Так ты на Паккарде работаешь, — сказал Гарри.
— На Паккарде, мистер. То есть Гарри.
— Мотористом или сборщиком?
— Сборщиком. Сейчас на переборке коробок.
— Хорошее дело, — Гарри отхлебнул кофе. — Я тебе так скажу, парень: когда страна снова воевать будет, а она будет, — механиков ценить будут не меньше стрелков. А может, и больше. Потому что стрелка можно за месяц обучить, а механика нет, механик растёт пять лет.
Мирко кивнул. Я слушал и думал про себя, что Гарри, конечно, как в воду глядит, и страна будет воевать ещё не один раз, и механиков в этих войнах будет нужно столько, сколько Паккард за всю свою историю не выпустит. Но мысль эта была мимолётная, и я её не разворачивал.
Минут через сорок мы поднялись. Гарри пожал нам обоим руки.
— Парень, приезжай ещё. Без Роба тоже можно, я тебя запомнил и другим скажу.
— Спасибо, Гарри.
Я взял чехол с дробовиком, и мы вышли. На улице уже смеркалось — ноябрь в Мичигане смеркается рано, к четырём уже сумерки, к пяти ночь. Сели в Хадсон, я завёл, и мы поехали обратно к городу.
В машине я ещё раз прошёлся по правилам. Не торжественно, по-деловому, как проходятся по инструкциям перед выходом на сложную задачу.
— Мирко. Если ночью кто-то полезет в окно, на двор, в дверь — стреляешь. Без «кто там», без предупреждений. С пяти шагов, в живот. Картечь сама разойдётся.
— Понял, мистер Фуллер.
— Если днём кто-то стучит — не открываешь. Звонишь Коксу в Бюро. Номер я тебе дам. Скажешь: «В дом мистера Фуллера стучат, мистер Кокс просил предупредить». Он разберётся.
— Понял.
— Ружьё хранится наверху, в шкафу в моей спальне. Не в кладовой, не в прихожей, нигде, где до него можно дотянуться невзначай. Ключ от шкафа — у тебя в кармане. Постоянно. И ночью под подушкой.
— Понял.
— Заряжено двумя патронами, курки спущены. Чтобы зарядить — переломил, заложил, закрыл. Чтобы выстрелить — взвёл курок, прицелился, нажал. Помнишь, как Гарри показывал?
— Помню.
— НУ и отлично. не думаю что тебе и правда пригодится вся эта наука. но лучше быть готовым к овсему. И Мирко, — я посмотрел на него.
— Да, мистер Фуллер?
— Если что-то случится не бойся звонить в полицию. И про Кокса не забывай. Договорились?
— Я понял, мистер Фуллер.
Банк я застал минут за двадцать до закрытия. Detroit Trust на Грисволд., тот самый, в котором отец держал дела и в котором у меня лежал унаследованный счёт, на пятницу к пяти вечера выглядел уже сонно: половина окошек закрыта, в зале два-три клиента, заместитель управляющего стоит у конторки и просматривает что-то в журнале.
Заместителя я знал — Адамс ему звонил утром, как обещал, и Адамс же предупредил, что я буду. Меня встретили без официоза, провели в маленький кабинет за конторкой, усадили в кресло.
— Мистер Фуллер. Чем можем быть полезны?
— Дорожные чеки American Express на двести долларов, в смешанных номиналах. И сто долларов наличными.
Заместитель кивнул, ничего не уточнил, исчез на пару минут. Вернулся с чековой книжкой и конвертом. Положил передо мной, раскрыл книжку: пятьдесят, двадцать, двадцать, двадцать, десять, десять, десять, десять, пять, пять, и так далее. Двести долларов. Конверт — три бумажки по двадцать и четыре по десять. Сто долларов.
Я расписался в нескольких местах, где он показал. Чеки убрал во внутренний карман пиджака, конверт — в другой внутренний карман. Заместитель пожал мне руку.
— Хорошей поездки, мистер Фуллер.
— Спасибо.
Я вышел на улицу. Серое мичиганское небо уже почти совсем потемнело, в окнах магазинов горел свет, по Грисволд катили редкие машины. Я постоял минуту у входа, закурил, посмотрел вверх, в это самое небо, в котором ровным счётом ничего не происходило — что для ноябрьского вечера было нормально, а для меня в этот вечер было особенно правильно.
Сегодня вечером Мирко переберётся в дом, и Рекс встретит его у дверей как царственная особа, которой наконец-то подвезли свиту. В воскресенье соберу чемодан, проверю карты, перечитаю бумаги по чикагской ячейке отца. В понедельник, к семи утра, выеду из Детройта на Мичиган-авеню, на запад. К концу понедельника, если ничего не случится, буду где-нибудь в районе Каламазу. К вечеру вторника приеду в Чикаго.
А там уже заёмусь делами, и не только отца.
Я докурил, сел в Хадсон, завёл и поехал домой.