— Это чего такое? — подозрительно скривилась Нюрка и кивнула в сторону пакета с едой, который я положил на столик в комнате для задержанных.

Комната эта, к слову, оказалась куда лучше, чем я ожидал. К стыду своему, должен признаться, что я так и не изучил всё федеральное здание целиком. Нет, часть камер для задержанных я уже видел, само собой, как без этого — всё-таки после наших рейдов по делу Возняка задержанных было несколько сотен, и часть из них я опрашивал лично. Но другая, притом значительно большая, доставалась моим коллегам — Коксу, Пейну и прочим. Вот как раз эта комната и выпала из моего поля зрения. Она оказалась большая, рассчитанная человек на десять, а занятых коек было всего четыре. И, надо отдать должное задержанным, ну или спасённым женщинам, они, не дожидаясь команды или разрешения, сами стащили со всех коек одеяла, которые, к слову, здесь имелись по умолчанию. Пусть плохонькие, худые, серой некрашеной шерсти, но всё-таки имелись. Так что хоть какой-то, но уют девушки себе создали. Хотя моя доставка их положение всё равно явно улучшила.

— Как что? Сама подумай, что это.

— Пахнет чем-то скоромным, — поморщилась Нюрка.

— Ну, извини. То, что сегодня Филиппов пост, я как-то не подумал, да и не до того было. Но, если хочешь, можешь свою порцию отдать подругам. Не думаю, что кто-то будет против.

— Ага, сейчас, так я этим коровам и отдам.

Самая, видимо, языкастая из моих подопечных тут же взяла причитающуюся ей порцию. И спустя несколько секунд за ней потянулись и остальные.

Я дождался, пока девушки поедят. Ели они, к слову, аккуратно, но по-простецки, никаких особых манер я не заметил, — хотя, если уж на то пошло, даже если ты дворянского чина, после всего, что с тобой было, эта внешняя выучка может и стереться. Или нет, кто его знает. В любом случае, поели они быстро, и пришла пора разговоры разговаривать.

— Ну, давай, — обратился я к Нюрке, закурив. О комфорте некурящих здесь речи пока не шло, да и вентиляция в помещении была парадоксально хороша, в том числе из-за открытого окна. — Рассказывай, как ты докатилась до такой жизни. Ну и заодно про своих подружек-молчуний поведай.

— А ты что мне, поп, чтобы я тут перед тобой исповедовалась?

— Не поп, — усмехнулся я.

Хотел было продолжить, но боль, вроде бы ушедшая, неожиданно вернулась, и ногу, простреленную ещё под Архангельском, пронзил резкий тычок шила. Я скривился, а потом резко встал. Это помогло. От смены позы боль прошла, но садиться обратно я не стал, а, заложив руки за спину, принялся мерить шагами комнату.

— Не поп, — снова сказал я. — Но и ты мне, если уж на то пошло, никто. Однако ж вместо того, чтобы лежать сейчас в том лесочке с простреленной головой, ты тут сидишь и сосиски уплетаешь. А утром проснёшься, умоешься, причешешься и дальше будешь жить. Хотя да, я тебе никто. Так что попридержи язычок и отвечай на вопросы, когда тебе их вежливо задают. Тем более, человек я, конечно, добрый и отзывчивый, но проблем что тебе, что твоим подружкам устроить могу очень и очень просто. Вы, в конце концов, считай, в тюрьме. И как и когда вы отсюда выйдете, зависит от меня и моих товарищей. Ну что, исповедоваться будем, дочь моя? — усмехнулся я.

Взглянув на меня тяжёлым взглядом, Нюрка помолчала пару секунд — и принялась рассказывать.

История у этой простой русской бабы оказалась обычной для собачьего времени, но от этого не менее горькой. Жила она себе в тихом, спокойном Симферополе. Отец у Анны был путевым обходчиком, зарабатывал, по тамошним меркам, неплохо. И казалось, что у большой семьи всё хорошо и впереди ещё лучше. Деньги водились, сыновья подрастали, росла дочка Аннушка. Что может плохого случиться, когда в доме порядок, любовь и достаток?

А потом случилась война.

В четырнадцатом году в армию забрали двух старших братьев. В шестнадцатом — ещё одного. А уже в семнадцатом отца перевели в Могилёв. Не в действующую армию, нет, по специальности, на железную дорогу, но какая разница — это тоже, считай, что фронт. И осталась Анна с матерью вдвоём. В сентябре семнадцатого пришло последнее письмо с фронта — печальное. Одного брата убили. Ну а потом пошла уже русская смута, или революция, кому как удобно. Вполне возможно, что сейчас оставшиеся двое братьев воюют, притом друг против друга. Гражданская война — дело такое, в ней правых и виноватых одних от других отличить очень сложно.

Ну а что Анна? Анна оказалась под немцами. Когда кайзеровская армия оккупировала Крым, Симферополь, естественно, этой участи не избежал. А потом туда же добрались и красные, и махновцы какие-нибудь забредали, и кого там только ни перебывало за эти годы. В итоге сбежала Нюрка с матерью из Крыма, а потом завертелась жизнь, и буквально за год она оказалась в Польше — где и познакомилась с Ядвигой и Юстиной, теми двумя полячками, над которыми старшинствовала.

* * *

И, что интересно, Ядвигу Нюрка взяла под свою опеку, скажем так, не просто так. Уже в Нормандии, когда все четверо оказались в руках у Риццо и Террано — а эти два сицилийских козла поначалу сами занимались вербовкой мяса для переправы в Америку, — Нюрка узнала, что у Ядвиги здесь, за океаном, есть дальний родственник, к которому эта тихая и скромная полячка из Кракова изначально и ехала. Волт Нюрка и смекнула что если полуится то можно тут на хвост сесть.

И тут мою бойкую русскую собеседницу неожиданно прервала, можно даже сказать, перебила, сама Ядвига. Слегка заикаясь, но достаточно бодро, и тоже по-русски, к слову, она принялась рассказывать про этого родственника, которого никогда не видела. Был он то ли троюродным дядей, то ли пятиюродным братом — в общем, как прокомментировала Нюрка, седьмая вода на киселе. И знала о нём Ядвига только со слов матери: до войны был аптекарем в Лодзи, а потом уехал в Америку. И, по словам родственников, этот самый то ли дядя, то ли брат и в Америке продолжил заниматься фармацевтикой. И что у него аптека. Причём своя, собственная, — он не мелкий наёмный попка-дурак, а хозяин. Бизнесмен, — с гордостью произнесла Ядвига сквозь свой мозголомный акцент, и с такой гордостью, как будто этот бизнесмен — она сама. Или, как минимум, её брат, отец или муж. Что-то в этом роде. И аптека эта где-то в штате у озёр. И, может быть, даже на «М».

То есть поляк-аптекарь в Мичигане. А почему бы и нет, в общем-то. Детройт и Мичиган — это вообще одно из традиционных мест, где гнездится польская диаспора в США. У Доджей половина рабочих поляки, плюс у Форда их очень много. Целый Хэмтрамк — это практически польский район, поляков здесь десятки тысяч. Так что и аптеки польские у нас, само собой, есть.

Информация, конечно, очень неполная, очень скупая и отрывочная, но это лучше, чем ничего. Я записал всё это и сказал Ядвиге, что попробую что-то узнать. Глядишь, и найду её дядю или брата, а там уже видно будет. Поляк-аптекарь, фамилия на «Е», — для федерального агента, пусть даже и здесь, в 1919 году, это, в принципе, уже достаточно много. Тем более что справочная служба уже есть, и мне не нужно бегать кабанчиком по всему городу и искать все аптеки подряд. Достаточно снять трубку, набрать номер — и мне, как федеральному агенту, всё найдут и сообщат.

* * *

В принципе, на этом содержательная часть нашей беседы и закончилась. Каких-то новых имён ни одна из женщин не назвала — ни Нюрка, ни Ядвига, ни разговорившиеся под конец Глаша с Юстиной. Складывалось такое впечатление, что во всём этом ручейке проституции основными организаторами и исполнителями были именно теперь уже покойные братья-сицилийцы. Конечно, это не так. Конечно, есть ещё люди, которые на этом грели руки. Но это уже наша работа — раскручивать всё дальше. А с этими женщинами, в принципе, более-менее всё понятно.

К утру поспать мне удалось всего несколько часов. Возвращаться домой я даже не стал, заночевал прямо здесь, благо в нашем офисе была комната для посетителей. И к утру кое-какое понимание, что делать дальше, у меня сложилось.

На утреннем совещании — вернее, на разговоре с Коксом, который как старший агент брал руководство по этому делу на себя, — мы обговорили план действий. Русских, Аню и Глашу, я отправлю на попечение приюта при русской православной церкви. В Детройте таких приютов несколько, и один из них как раз занимается заботой о заблудших душах. А с полячками поступлю по-другому.

Так уж сложилось, что здесь, в Детройте, для гордых ляхов я хуже сатаны. Сколько я их перестрелял и пересажал — не сосчитать. И слухи в этой среде ходили разные. Некоторые говорили, что я половину Хэмтрамка за решётку посадил, а на кладбище отправил человек тридцать, не меньше. Ну сущий дьявол, в общем. Сатана и есть. И с этим на самом деле надо что-то делать. Потому что мне в этом городе ещё жить, мне в этом городе ещё работать, мне в этом городе ещё ходить по улицам. А с такой репутацией у десятков тысяч местных жителей рано или поздно найдётся какой-нибудь придурочный пан, который решит отомстить за всех сразу. Идиоты ведь не понимают, когда нужно проявлять инициативу, а когда нет. И для идиотов нет никакой разницы, что вообще-то их соотечественники сами виноваты. Это они сначала взорвали «Золотой якорь», это они на меня напали возле больницы. Ну а рейды по рабочим — это вообще вопрос отдельный, и хотя я в них принимал участие, но не я же всё это затеял. Но народные мстители не думают, а если и думают, то не головой, а жопой. Так что с этим надо что-то делать.

И исключительно для того, чтобы поправить себе имидж, я и решил для начала попробовать найти этого родственника Ядвиги. А ну как и правда он живёт в Детройте — тогда сегодня же, в понедельник, я ему и Ядвигу, и Юстину с рук на руки и передам. По-человечески, по-быстрому, без лишних свидетелей. А вот следующий заход — уже в ближайшее воскресенье. Поляки, ребята, религиозные, и если этот аптекарь — видный член общины,а аптекарь не может не быть видным членом общины, то имеет прямой смысл явиться в погожий воскресный день в костёл Святого Флориана, на службу, при всём параде. И постоять там рядом с этим самым аптекарем. Чтобы прихожане видели: вот тот самый Фуллер, который из лап сицилийцев вытащил их Ядвигу. Желваки на лицах ходят, слёзы сдерживаются, кругом благодарность. И ррраз Роберт Фуллер уже и не сатана, а вполне себе, ну если не почтенный пан, то хотя бы не совсем уж пропащий человек.

* * *

Вот хороший всё-таки мужик этот Александр Грехем Белл. Великий человек. И Томас Альва Эдисон тоже великий человек. Хоть его многие и называют великим шарлатаном, но и они должное ему отдают. А ещё помог значок — вернее, даже не значок, а громкие слова «с вами говорит Роберт Фуллер, специальный агент Бюро расследований». Потому что американская телефонная справочная образца 1919 года, как выяснилось, заведение очень и очень интересное.

Поначалу меня буквально послали. Ничего не знаем, справок на сегодня уже не выдаём. Почему «уже», когда на часах только десять утра, — это, видимо, мне знать было не положено. И вообще звоните завтра, а лучше никогда. Пришлось добавить металла в голосе, представиться по полной форме, пригрозить карами небесными. И вот тогда шестерёнки-винтики на другом конце телефонной линии закрутились. И, похоже, сегодня действительно мой счастливый день. Потому что — да, есть такой Анджей Едзевский, аптекарь, поляк. И адрес его аптеки мне дали, и, что особо ценно, ещё и телефон.

А раз так — надо звонить.

Я тут же набрал номер. И, казалось бы, удача на этом и закончилась — потому что пана Едзевского на месте не оказалось. Причём собеседник, судя по голосу — пожилой уже мужчина, прежде чем сообщить мне эту простую новость, минут пять, не меньше, распинался о том, какие последние времена наступают, раз такой педантичный и преданный своему делу пан, который никогда не пропускает работу, который никогда не опаздывает, который платит за всё в срок, который вообще буквально само воплощение пунктуальности и педантичности, — не поляк, а самый настоящий немец, такой прямо всем немцам немец, — сегодня вот совершенно не пришёл на работу, не открыл свою аптеку вовремя. Пришлось мне этот фонтан красноречия вежливо заткнуть. И собеседник наконец-то порадовал — сообщил, где сейчас пан Едзевский находится.

А находится он в костёле. Только нужно ещё разобраться, в каком именно.

И сегодня, оказывается, очень значимый день для всей польской общины Детройта. Фонтан красноречия снова прорвался — и вот тут уже я слушал очень и очень внимательно. Как выяснилось, именно сегодня в костёле Святого Флориана община провожает на войну с проклятыми красными сразу нескольких достойных панов. Какой-то хорунжий, фамилию которого старик тоже не забыл назвать, и полдюжины лихих улан. Вся эта камарилья уже успела повоевать во Франции. А теперь, когда достойные сыны польской отчизны своими саблями эту самую отчизну защищают от большевистских орд, доблестные детройтские поляки снова едут в Европу — гнать вонючих красных, этих проклятых русских, в их замёрзшую Сибирь. Чтобы они там и сдохли, твари проклятые. Вот буквально это всё мне и рассказал по телефону этот старый польский хрен.

И после такого я уже не мог не поехать в этот костёл. Во-первых, чтобы, как и собирался, передать девиц этому Едзевскому с рук на руки. А во-вторых — посмотреть, что там за жолнежи такие собираются в Польшу ехать. Очень мне это вдруг стало интересно.

* * *

В Хэмтрамк я их повёз сам. Чарли с утра был занят, дежурный машину выделил, а в форде места хватало на троих, не считая водителя, — мне за рулём, Ядвиге рядом, Юстине сзади. Глашу с Аней оставил в офисе, договорился, что русский приют пришлёт за ними ближе к обеду. С полячками вышло иначе, и эту часть программы я брал на себя.

Дорога до Хэмтрамка — это, в общем, недолго: через Джозеф-Кампау, дальше прямо. В этом районе я бывал, и не раз, и поводы у меня были не самые приятные, и поляки об этом, надо думать, помнили. Так что когда я подъехал к костёлу Святого Флориана и заглушил двигатель, могу сказать с уверенностью: некоторые из присутствующих у церковной ограды панов меня узнали тут же. И тихий узнавающий гул, как от роя ос за стеной, я расслышал ещё до того, как открыл дверцу.

Но мне сейчас было не до ос. У меня в машине сидели две полячки, которым предстояло идти в свою новую жизнь, и они обе нервничали так, что даже Юстина — обычно молчаливая до полной невидимости — за моей спиной время от времени тихонько кашляла, как будто пыталась что-то спросить, но всё-таки не спрашивала.

— Сидите пока в машине, — сказал я, обернувшись сначала к Юстине, потом к Ядвиге. — Сейчас найду пана Едзевского, поговорю, потом позову вас. Никуда не выходите. Понятно, Ядвига?

Ядвига кивнула, тихо. Юстина в зеркале заднего вида тоже кивнула.

* * *

У костёла стояли человек двадцать. Поляки в воскресной одежде в понедельник — это, в общем-то, само по себе означало, что событие важное: чёрные пальто, шляпы, у некоторых в петлицах что-то красно-белое. Возле бокового входа топтался парень с алтарным крестом, скорее всего служка. Изнутри, через приоткрытую дверь, доносилось приглушённое пение — то ли служба заканчивалась, то ли только начинала движение в сторону завершения, разобрать снаружи я не мог.

Я подошёл к ближайшему пану, пожилому, с трубкой, и приподнял шляпу.

— Прошу прощения. Не подскажете, где найти пана Едзевского? Аптекаря.

Пан с трубкой посмотрел на меня долгим взглядом, в котором было не очень много дружелюбия, но, к моей чести, и кое-какое уважение тоже читалось. Видимо, рассказы про сатану в этой среде шли с оговоркой «но он же по делу» — что у поляков, надо отдать им должное, тоже встречается.

— Пан Едзевский в храме, — наконец ответил он по-английски с тяжёлым акцентом. — Сегодня служба до полудня, потом прощальный обед в зале при костёле.

— Благодарю. А не могли бы вы попросить его выйти ко мне на пару слов? Дело срочное и хорошее.

— Хорошее? — пан с трубкой чуть приподнял брови.

— Хорошее. Слово даю.

Он подумал ещё пару секунд, потом коротко кивнул и пошёл внутрь. Я остался стоять у ограды, чувствуя на себе несколько взглядов, которые были, может, и не враждебны прямо, но и тёплыми их назвать тоже не получалось.

Минут через пять из бокового входа вышел человек. Не старик: лет тридцати восьми — сорока, в добротном тёмно-сером пальто, в очках в золотой оправе, с короткой ухоженной бородкой. Шагал он коротко и уверенно, как шагают люди, у которых на одну минуту разменено три дела. Точно аптекарь. Точно педант. И, скорее всего, точно тот самый «не поляк, а немец», про которого мне с утра по телефону распинался старый хрен.

— Пан Едзевский?

— Это я. С кем имею честь?

— Роберт Фуллер, специальный агент Бюро расследований. — Я показал значок. — У меня к вам дело сугубо личного свойства. На минуту, если позволите.

Едзевский посмотрел на меня поверх очков. Слово «Бюро» в обиходе хэмтрамкских поляков, надо думать, тоже звучало не в самых тёплых тонах. Но, к чести этого человека, в лице у него не дрогнуло ничего, и он только кивнул.

— Прошу. Отойдём.

Мы отошли к углу здания, где никого не было.

— Пан Едзевский, я постараюсь коротко. У вас в Лодзи, насколько я знаю, до войны жили родственники.

Он сразу подобрался.

— Жили. Брат моего отца, его жена и две их дочери. С четырнадцатого года я о них ничего не знаю.

— Имена дочерей.

— Старшая Хелена. Младшая Ядвига.

Я выдохнул.

— Пан Едзевский. У меня в машине, в двадцати шагах отсюда, прямо сейчас сидит ваша двоюродная племянница Ядвига. Я её привёз. Обстоятельства, при которых она оказалась здесь, в Америке, лучше не рассказывать. Но она жива, и она ваша. Я знаю, у вас сегодня служба и день не простой. Но можно одну минуту?

Едзевский смотрел на меня секунды три. Лицо у него не изменилось. Только пальцы правой руки, которыми он держал шляпу за поля, побелели в суставах.

— Идёмте, — тихо сказал он.