Сидящий Бык, Бешеный Конь, подполковник Джордж Кастер, да и вообще Литл-Бигхорн. Вот с чем в этой стране прежде всего ассоциируются.45–70. Знаменитый патрон, которым активно убивали друг друга обе стороны во время индейских войн.

Я не индеец и не кавалерист американской армии. Если уж на то пошло, я и не агент Бюро расследований сейчас, в эту минуту. Я простой парень, который занял позицию за раскидистым клёном — даже удивительно, как это дерево заняло так много места в лесу, — и который сейчас целится в одного итальянского ублюдка. Дистанция ярдов сто, может быть, чуть меньше. Стрелять надо до того, как Риццо встанет на биссектрису со своими будущими жертвами, или до того, как между мной и всё ещё идущей по тропе группой не окажется какое-нибудь дерево.

Так что — с Богом.

Громкий выстрел разорвал обычную монотонность осеннего леса, и несостоявшийся палач четверых женщин упал. Пуля вошла ему между лопаток, и, учитывая кинетическую энергию и вес — чуть больше одиннадцати грамм свинца, — второй выстрел в его сторону точно не требовался.

Лязгнул рычаг перезарядки. И у меня в прицеле — Калеб.

Этот Аполлон ещё и тупенький. Хотя, кто его знает, как реагируют необстрелянные люди в такой ситуации. Может быть, многие, вместо того чтобы сделать правильные выводы и побежать, впали бы в такой ступор. Ну что ж, тем проще. Второй выстрел получился не хуже первого: попадание в левый бок, прямо в подмышку.

И на этом всё. Те, кто ещё минуту назад должны были стать палачами, оказались в роли жертв. Впрочем, рефлексия здесь совершенно неуместна. Два этих урода получили то, что заслужили. Безоружную связанную женщину в кресле я трогать, наверное, всё-таки не буду — но эта парочка точно не будет являться мне в кошмарах.

Девушки, надо отдать им должное, отреагировали на внезапные выстрелы правильно. Правильность эта заключалась в том, что ни одна из них не начала изображать из себя паровозную сирену, ни одна не хлопнулась в обморок. Вместо этого я услышал женский голос, говорящий по-русски:

— Глашка, а ну быстро проверь, что с этими ублюдками.

Одна из девиц тут же наклонилась к телу Риццо, постояла над ним секунду и коротко бросила:

— Сдох, тварь.

И сплюнула. Связанные руки её не позволили ничего больше выразительного, но и плевка хватило.

— Бежим, бежим отсюда, — заговорила первая, а затем повторила то же самое по-польски.

Что ж, расклад понятен. Русские и польки. У меня прям любовь к народам будущей братской Польской Народной Республики: как попал в Америку, так очень много чего крутится вокруг поляков. Вот и сейчас. Но в любом случае надо поторопиться — кто их знает, что им в голову взбредёт.

Я заговорил по-русски, а потом продублировал то же самое по-английски. В польском я решил не практиковаться, тем более что толком его и не знаю. Винтовку в это время я снял с плеча и, подходя, держал её стволом вниз, а руки намеренно держал на виду.

— Спокойно, девушки. Я не из этих. Я из американской полиции. Сейчас вас развяжу.

— Это вы их? — спросила та, первая, что говорила по-русски. Высокая, как высокая по женским меркам, и с фигурой, про которую в этих краях сказали бы «статная». Главная среди них, видно сразу.

— А ты, милая, видишь тут ещё кого-то с винтовкой?

— Вижу. Спасибо, конечно. Но раз уж вы нас убивать не собираетесь — мы побежим.

— Никто никуда не бежит. Девушки, успокойтесь. Куда вы собрались бежать? Без документов, без денег, в чужой стране.

— Да уж разберёмся, что теперь делать. Ещё раз спасибо. А теперь мы уходим.

За время этой перебранки я подошёл к телу Риццо. И первое, что начал делать — не сводя при этом взгляда с девушек, потому что кто их знает, что у них в головах, — принялся буквально потрошить его сумку для документов. Сумка у Риццо была перекинута через плечо на офицерский манер, и по идее, в ней должно было лежать ровно то, что мне сейчас нужно.

Так и оказалось. Через секунду у меня в руках были четыре конверта. Заглянув в каждый, я увидел документы на девушек. Я, конечно, не специалист в иммиграционном законодательстве Канады и Соединённых Штатов, но выглядело всё вполне убедительно: бумаги на въезд в Канаду, бумаги, разрешающие пересечь американскую границу. Всё сделано очень и очень профессионально. Вполне возможно, что это настоящие документы, которые Риццо с подельниками подготовил для того, чтобы перевезти этих рабынь — будем называть вещи своими именами — из Канады в США. Но, как говорил классик, безумству смелых поём мы песню. И в данном случае моей песней стали ещё и эти документы.

Причём если конверты были нужны, по большому счёту, постольку-поскольку, то вот это — настоящее сокровище. Потому что Риццо из своего борделя, насколько я понял, прихватил с собой ещё и финансовую документацию: отчётность плюс видавшую виды записную книжку. Часть записей в ней была на английском, часть на итальянском, но беглого взгляда на это сокровище хватало, чтобы понять — этот теперь уже мёртвый итальянский урод только что сделал просто царский подарок одному агенту Бюро. Зацепок, имён, адресов и сумм там хватало, чтобы раскрутить клубок до самого конца. И в результате посадить на скамью подсудимых не меньше дюжины подельников этих сицилийских козлов.

Осмотр карманов Риццо дал мне видавший виды бумажник — заглядывать в него и разбираться, что там, времени сейчас не было. Полупустая пачка папирос. Зажигалка, переделанная из крупнокалиберного патрона — навскидку что-то пулемётное, окопная работа времён Великой войны. Вещица интересная, я её забрал. Носовой платок. Связка ключей. В общем, самые обычные карманы.

Осматривать карманы Калеба, в принципе, особой нужды не было, но я всё-таки это сделал, даже сам не очень понимая зачем. И помимо ещё одной зажигалки, пары сигар и носового платка с вензелями, моей добычей стали ещё и две фотографии. На обеих Калеб был изображён с каким-то молодым мужиком. Я, может быть, конечно, очень испорченный человек, но позы у этих господ были уж больно характерные — навевающие, скажем так, нездоровые ассоциации. Ладно, потом разберёмся. Тем более что есть дела поважнее.

— Так, тебя как зовут? — обратился я к той, что командовала Глашкой.

— Нюрка, — тихо ответила она.

— Нюрка — Анна, что ли?

— Ну да, Анна.

— Отлично. В общем, так, Аня. Сейчас я развяжу вам руки. А после этого ты с подружками делаете то, что я говорю.

— И что же? — с каким-то вызовом спросила она.

— А мы тем же путём, аккуратно, без истерик, возвращаемся к дороге, по которой вас сюда привезли. Там нас ждёт машина и почти наверняка полиция. Вы даёте показания, а потом — свобода. Не сразу, конечно, но свобода. Поэтому в ваших интересах, Анечка, сейчас быть умными и ничего не усложнять.

— А ты вообще кто?

— Меня зовут Роберт. Я агент Американского бюро расследований. Мы с напарником сюда и приехали. Можно сказать, по вашу душу. Вернее, вот за этим типчиком, — я указал взглядом на Риццо.

— Что-то ты больно складно по-нашему чешешь, агент Роберт, — недоверчиво сказала Аня. — Подозрительный ты какой-то.

— Подозрительный или не подозрительный — деваться вам некуда. И вообще у меня ружьё. Так что давай прекратим препираться прямо здесь и сейчас и делаем, что я говорю.

Последние слова Анны, надо сказать, несколько уменьшили моё желание прямо сейчас их освобождать. Но, как говорится, слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Поэтому через минуту все четверо были свободны, и пара полячек тут же залепетала что-то по-своему. Благодарили, насколько я понял.

Ограничившись коротким «proszę» по-польски, я ещё раз обратился к Анне:

— Так, всё, закончили. Веди свой бабский батальон за мной. И давайте без глупостей. Поверьте, я здесь не для того, чтобы сделать вам что-то плохое, скорее даже наоборот.

* * *

Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной — пока мои друзья со мной. Вот хорошая песня. Прям вообще! Но почти всё мимо.

Ни друзей, ни зноя, ни, по счастью, снега не было, а вот проливного дождя — хоть отбавляй. Пока я изображал из себя Натаниэля Бампо, осеннее канадское небо решило, что надо добавить мрачности в мой сегодняшний день. И да, тучи, а за тучами — самый настоящий ливень.

Надо быстрее выбираться из этого чёртова леса, из этой чёртовой Канады. Сдать этих девиц — ещё не знаю куда, но возиться мне с ними точно неохота. А потом домой, к Рексу, ростбифу и рому. Да, пожалуй, что хочется не виски, а именно рома. Благо, что у меня и он есть.

Но до дома ещё очень далеко, а вот до дороги близко. Я с моими подопечными благополучно выбрался из этого леса. Мы быстро пересекли поместье Высокие Сосны, а затем снова по лесу, вдоль дороги, вернулись к указателю. Где меня ждал Чарли. С каких-то хренов — один.

— О, Роб, у тебя всё получилось! — обрадованно начал Пейн.

— У меня — да. А ты тут почему один? Где полиция?

— Где-где? В заднице, вот где, — сорвался Чарли. — Эти канадские ублюдки не поехали. Не положено им, видите ли.

В Амхерстбурге Чарли нашёл местный полицейский участок, поднял начальника, объяснил по-простому: американский агент Бюро, преследую подозреваемого, прошу подкрепления, подозреваемый по адресу таком-то, поместье Высокие Сосны. Начальник участка, мужчина лет шестидесяти, с трубкой и лицом цвета вина, выслушал, кивнул, налил Чарли чая и стал ему по пальцам объяснять.

Поместье Высокие Сосны, во-первых, не входит в юрисдикцию Амхерстбурга формально — оно числится за округом графства Эссекс, и любое полицейское действие на его территории требует ордера от мирового судьи округа, а мировой судья сегодня в отъезде, в Лондоне. Во-вторых, поместье принадлежит леди Маргарет Моубрэй, вдове, которая владеет им с восемьдесят пятого года и которой всё ещё сейчас семьдесят шесть лет, а проживает там, в качестве её гостьи на постоянной основе, её внучка миссис Кэролайн Уинтроп, дочь сэра Генри Моубрэя. В-третьих, сэр Генри Моубрэй, как, видимо, мистер Пейн не знает, является крупнейшим частным землевладельцем во всём Эссексе и членом Тайного совета Его Величества. Заехать туда без ордера — это, мистер Пейн, не работа полиции, это самоубийство всего нашего участка. Если у вас есть подозрение, что на территории совершено преступление, изложите всё письменно, мы примем к сведению, передадим в окружное управление, и через день-два, возможно, что-то будет сделано. Чая ещё налить?

Чарли понял, что разговор закончен, поблагодарил за чай и поехал обратно. По дороге думал, что сказать мне. Сказать оказалось как есть.

Чтоб они провалились со своим чаем, козлы канадские. Что теперь делать-то?

Хотя — отставить панику, Роб. Что делать, понятно и без местных стражей порядка. Ну или беспорядка, учитывая то, что местной полиции плевать на происходящее в этих Высоких Соснах. У меня же на руках документы всех четверых, и они либо настоящие, либо подделки самого высокого качества. Значит, делаем так.

— В общем, Чарли. Сейчас мы грузим этих дамочек в машину и возвращаемся в Высокие Сосны.

— Зачем? Не понял я тебя, Роб.

— Затем, что ехать вшестером на этом полицейском форде до парома я не собираюсь. Это и долго, и — а ну как нас остановят местные? Не хочется отвечать на вопросы. А там, у гаража, стоит Twin Six. Брат моего «Паккарда», только цвет плебейский. Так что я спокойненько сяду за руль, и мы на двух машинах с комфортом доедем до парома. — Я посмотрел на часы. — Как раз успеваем. Дождёмся его и переправим девушек в Детройт. У меня тут, — я похлопал по сумке застреленного Риццо, — практически рождественский подарок для Баркера лично и нашего Бюро. А вместе с женщинами у нас вообще складывается настоящий флэш-рояль. Окружной прокурор, а может быть, даже и Палмер, будут в восторге. Здесь доказательств на десятерых хватит. Так что всё, Чарли, поехали.

Сказано — сделано. Через пять минут мы уже были в Высоких Соснах. И вот здесь я не удержался и проверил, что там с их хозяйкой.

Молодец, Роб. Можно самого себя по голове погладить. Связал я её надёжно, но при этом безопасно. Дамочка всё так же сидела на стуле, всё так же была очень и очень недовольной — но никакого ущерба это длительное ожидание ей не принесло. Раз уж я собираюсь помахать ей ручкой, нужно и поговорить.

— Так, мадам. Я бы с удовольствием задержался в вашем гостеприимном поместье, но — увы. Дела, дела. Винтовку я вам, кстати, возвращаю.

Я сбросил с плеча Marlin, и через секунду он занял своё место в шкафу. А вот револьвер — пожалуй, нет. Он мне ещё пригодится.

— Кстати, можете считать себя вдовой. Судя по тому, что я увидел и услышал, вам это только на руку. Вашего Калеба вместе с его итальянским дружком черти сейчас наверняка обильно смазывают маслом.

— Да пошёл ты, урод! Ты знаешь, кто мой отец?

— Знаю, мадам. Знаю. И мне, честное слово, наплевать. Была бы моя воля, я бы папаше вашему свинцовую маслину между глаз пристроил, и совесть моя по этому поводу не дрогнула бы. Да и вы недалеко ушли. Так что не надо меня провоцировать, мадам.

Но это всё лирика. А мне, и правда, пора. Мадам, давайте начистоту. Я могу вас оставить здесь, связанной. Скорее всего, я так и сделаю. Судя по всему, если вас освободить, вы тут же начнёте стрелять мне в спину. Проще было бы, конечно, удавить или застрелить — но я сегодня добрый. Отвечайте: если я вас оставлю связанной, как быстро вас найдут?

— Найдут, можете не сомневаться. Так что если ты не собираешься меня освобождать, или убирать, или убивать — пошёл вон из моего дома, урод! И мы тебя найдём, козёл! Найдём, можешь не сомневаться, ты ещё пожалеешь! Папа тебя из-под земли достанет!

Ладно, хватит её слушать. Ничего путного из этого фонтана красноречия точно не выйдет. Папа достанет — это, конечно, аргумент. Тридцатилетняя баба, стреляющая людей в собственном дворе, угрожает папой. Хорошая семья.

— Что ж, вы правы. Мне, пожалуй, пора. Счастливо оставаться.

Закончив разговор, я ещё раз проверил верёвку. Всё было в порядке: завязано достаточно надёжно, чтобы хозяйка поместья не вырвалась, и при этом достаточно безопасно, чтобы за то время, пока её будут искать, с ней ничего не случилось.

В общем — мне пора.

Я вышел из поместья, поправил шляпу, снял с лица платок — в общем, прекратил изображать из себя грабителя поездов. А дальше — кривой стартер, немного физической работы в сочетании с манипуляциями в салоне «Паккарда». Завести это чудо инженерной мысли с кривого стартера — целая наука. Зажигание здесь устроено хитро, но для знающего человека, в принципе, ничего сложного.

Так что очень скоро я вместе с двумя девушками в салоне «Паккарда» выехал на дорогу. На долю Чарли я оставил ещё двоих — так что в каждой машине сидело по три человека. Гнать мы особо не гнали, благо времени было полно, и благополучно успели к парому.

Новая смена канадских пограничников, в отличие от их коллег из амхерстбургского участка, оказалась чудом профессионализма и одновременно абсолютными лопухами. Видимо, в Канаде эти качества по разным ведомствам распределены неравномерно: в полиции у них думают, на границе работают. Молча проверили документы, молча поставили штампы, молча кивнули — поезжайте. Всё.

Документы Риццо, кстати, не подвели. Подделки оказались такого качества, что в Канаде их и за подделки не считали — а просто за документы. Что ж, спасибо, Сальваторе, ещё разок.

На нашей стороне — до сих пор странно так говорить про США — формальностей было чуть больше. И, надо отдать должное американским пограничникам, у них возникли вопросы. Притом интересные. Четыре женщины с канадскими бумагами на чужие имена в сопровождении двух одинаково помятых мужчин в мокрых пальто — это, как ни крути, не то, что ходит через причал каждый вечер.

Так что в ход пошли наши с Чарли удостоверения. Инспектор посмотрел, кивнул, отошёл к телефону на стене за стойкой и сделал несколько звонков. Куда именно — гадать особо не пришлось: в детройтское отделение Бюро, с ночным дежурным, и, скорее всего, через дежурного — Баркеру. Имена, должности, факт оперативной работы на канадской стороне. Минут пятнадцать ожидания на скамейке у стены, в течение которых Аня держала Глашку за руку, а две полячки сидели плечом к плечу и тихо что-то шептали друг другу — то ли молитву, то ли уговор «ещё чуть-чуть».

В итоге всё закончилось благополучно. Инспектор положил трубку, вернулся к стойке, поставил четыре штампа и:

— Добро пожаловать в соединённые штаты, леди.

Этот безумный канадский день наконец-то закончился.