Само собой, что по дороге к поместью я не пошёл — кто его знает, кто тут ещё ездит, и вдруг навстречу мне поедет Риццо или ещё кто, а тут я весь такой красивый и нарядный. Так что надо было чуть-чуть углубиться в лес, что я и сделал.

И буквально через несколько минут почувствовал себя дома. Как будто бы я не в Онтарио образца тысяча девятьсот девятнадцатого года, не крадусь по частной территории для того, чтобы вывести на чистую воду сицилийского сутенёра и, в чём я к тому моменту практически не сомневался, убийцу, — а иду по грибы где-нибудь под Ярославлем. Лес вокруг меня был родной, смешанный, влажный, с прелой листвой и редким подлеском. Единственное, что кленов тут всё-таки было больше, чем у нас, и листья у них чисто внешне крупнее и краснее. Но если на эту мелочь не обращать внимания, то можно было вдохнуть полной грудью и оказаться в октябре года этак шестьдесят какого-нибудь, рядом с Котораслью или каким-нибудь другим притоком Волги или Оки. Представить, что в руке у тебя корзинка с грибами, что в ней подосиновики и белые, что твоя тихая охота охотно удалась, и что отец твой — а может, и вовсе дед — где-то рядом, его не видно из-за деревьев, но он точно здесь, готов прийти на помощь в любую минуту. И вокруг тишина, покой, и с тобой, ещё совсем сопливым пацаном, точно ничего не может случиться.

Ощущение это было такое сильное и такое настоящее, что я даже на секунду закрыл глаза и остановился. А потом, подышав полной грудью этим всё-таки канадским лесом, совершил над собой самое настоящее усилие, чтобы из этого беззаботного советского леса детства вернуться обратно — сюда, в очень суровый и негостеприимный мир, где мне очень скоро, вполне возможно, придётся идти, фигурально выражаясь, с голой задницей на стволы. То, что обитатели поместья «Высокие Сосны» имеют при себе оружие, — это можно сказать, не какое-то допущение, а факт. Не верю, чтобы такие типчики, как Риццо, ездили без старого доброго Кольта или Смит-Вессона. Но делай что должен, и будь что будет. В конце концов, никто меня не заставлял преследовать этот фургон, и никто не заставлял сейчас идти по этому лесу в сторону поместья.

Стена показалась где-то через четверть часа. И настроение, что леса, что моё, как будто подталкивало к тому, что здесь должно быть что-то скромное и чисто условное. Этакий деревянный штакетник по грудь, который ставят в поместьях, прилегающих к лесу, исключительно против оленя, кабана или какой-нибудь другой живности. Не против человека, не непроходимая граница, а небольшое препятствие, чисто формальное для двуногого, который решит эту черту пересечь.

Но здесь — не так. Здесь передо мной встала самая настоящая каменная стена. Выше человеческого роста, причём хорошо так выше, хрен допрыгнешь. Сложенная из крупного булыжника, скреплённого цементом. Венчало всё это битое бутылочное стекло, аккуратно вмазанное в верхнюю кромку, — на тот случай, если у двуногого окажется лестница и желание перелезть. То есть сделано всё было так, чтобы чужой ни в коем случае не зашёл. Стена шла через лес, насколько хватало глаз, теряясь и слева, и справа. Серьёзное препятствие. Самая настоящая линия обороны.

И, можно сказать, фиаско, потому что стена эта буквально обнуляла все мои шансы пройти дальше. А въезд, учитывая такую стену, наверняка был не менее серьёзный, и я бы не удивился, если бы там ещё и охрана была.

Я прошёл вдоль стены ярдов сто пятьдесят. Препятствие по-прежнему было глухое. А потом уже чисто для самоуспокоения или из упрямства накинул ещё столько же. И в итоге упрямство моё было вознаграждено, потому что я нашёл дверь.

Такую же серьёзную, как и сама эта стена. Металлическая, с полосами крест-накрест, с заклёпками, толщина очень солидная — вполне возможно, что эта дверь и винтовочный выстрел выдержит, а уж пистолетные пули — так уж точно, ей что слону дробина.

Если бы кто-то рассказывал мне эту историю в моей гостиной перед зажжённым камином, я бы сказал, что брехня, что так не бывает. Что это специально оставленное на стене ружьё, которое должно выстрелить. Ну или рояль в кустах, как угодно. Потому что не должны такие двери быть открытыми. Открытая дверь, она как бы обнуляет всё. И себя саму, и стену, и даже саму идею того, что чужой не должен попасть на территорию поместья.

Однако же — да. Дверь была открыта. Не знаю, какой разгильдяй убрал замок и засов, но спасибо ему большое, потому что именно это разгильдяйство и сделало небесполезным весь тот путь, который я сюда проделал.

* * *

Что характерно, вот эта гнилая палка вместо засова — то есть, виноват, открытая металлическая дверь без замка и засова — она как будто стала предвестником того, что я увидел за стеной. Эта нелепая дыра в серьёзной обороне как бы предвосхитила и настроила меня на то, что я увидел дальше.

Само поместье «Высокие Сосны» ещё несколько лет назад, навскидку лет десять, производило бы великолепное впечатление. Окружающий лес тут наверняка был бы превращён в ухоженный парк, а затем путнику открылся бы вид на идеальное жилище настоящего джентльмена. Газоны, дорожки, пруд, хозяйственные постройки, господский дом — всё буквально кричало бы о больших старых деньгах. Причём о старых деньгах, употреблённых в нужном ключе: то есть о деньгах, которые использовались для того, чтобы поместье, можно сказать, родовое гнездо, было бы гордостью его владельца.

Но нет. Сейчас было видно, что «Высокие Сосны» переживают далеко не лучшие дни. Парк изрядно захламлён, дорожки не в порядке, а уж сама территория за ним вообще не выдерживала никакой критики. Пруд давно не чистили, постройки давно облупились, краска слезла, везде сквозило запустение. Как будто всё это великолепие никому уже не было нужно.

Правда, дом — который тоже видал лучшие виды — был явно жилой. А возле гаража, который, скорее всего, и был гаражом, стояли машины. Паккард, родной брат моего, только цвет не совпадал, Бьюик и не весть откуда взявшийся здесь, Rolls-Royce Ghost Silver, в своей классической ливрее, прям образец из палаты мер и весов.

И вот этот «Серебряный призрак» здесь буквально оправдывал своё название. Rolls-Royce смотрелся именно что призраком — максимально уместным в таком вот стремительно дряхлеющем поместье. Правда, если отбросить всю метафоричность, к делу это никакого отношения не имело. На самом деле машина эта тут быть не должна. Потому что Rolls-Royce — это машина, на которой ездят и члены британского парламента, и их канадские коллеги, и колониальная верхушка, и стремительно разбогатевшие аргентинские мясные короли, и американские миллионеры, и прочие короли жизни. А учитывая, что это не кредитный айфон, не пустышка, пускающая пыль в глаза, и Rolls-Royce абы кому просто не продадут, — вывод напрашивался сам собой. Деньги тут есть. Причём не только деньги, но ещё и имя. Просто и то и другое явно не используется для того, чтобы поместье содержалось в должном виде.

Но главное — то, что мне было нужно. Фургон китайских мастеров накрахмаливания простыней и удаления пятен с передников.

Даже издали было видно, что задние двери у него раскрыты настежь. Интересно, зачем и почему. Людей на территории поместья я не видел, но всё равно старался красться очень аккуратно. Хорошо, что уже вечерело и начался противный мелкий дождь — этот дождь шансов на то, что я попадусь, точно не добавлял.

А затем, когда до дома оставалось ярдов пятьдесят, раздался голос.

Голос был сварливый, противный, истеричный, женский. Причём ещё и хорошо поставленный — потому что слышимость была обалденная. Я в этот момент находился возле, наверное, беседки — летнего типа, с белыми колоннами и облупившейся крышей, под стать всему остальному. В беседке я и нашёл себе укрытие. А голос шёл из открытого окна на первом этаже:

— Риццо, сколько раз я тебе, уроду, говорила⁈ Сколько раз я ещё должна тебе это говорить, ублюдок⁈

Да уж, голос у этой дамочки такой, что и мёртвого поднимет. Причём не в каком-то волнительно-эротическом ключе — есть ведь такие женские голоса, низкие, чувственные, дрожащие, буквально электризующие мужчину. Нет, от этого голоса парализованный захочет вскочить и убежать далеко-далеко за горизонт, только чтобы не слышать визгливую работу циркулярной пилы. Вот что напоминал мне этот голос. Циркулярная пила на лесопилке, которая пилит и пилит, пилит и пилит.

— Сколько раз я тебя спрашиваю, Риццо⁈

Нет, ну точно пила. Вот эта «с» в фамилии — дамочка, как будто бы даже задвоила её несколько раз, и получилось «Риццццццо». Как есть пила.

— Сеньора, я…

Ага, а это, скорее всего, Риццо. Голос у ублюдка оказался очень похож на Террано. И я только сейчас понял, сопоставив звуки, что и те два итальянских ублюдка, которые моими стараниями нашли последний покой посередине Детройт-ривер, звучат тоже очень похоже. Причём похоже не по национальности, а по родственному. Что Террано, что те два типчика, что Риццо — скорее всего, родственники. Надо же, как интересно.

Циркулярная пила, между тем, не дала сицилийцу продолжить.

— Ты, сицилийская скотина, итальянский урод!

Произнесено это было с таким характерным оттенком, что становилось понятно: владелица голоса на самом деле на дух не переносит итальянцев. Это чувствовалось буквально во всём. Почти наверняка этой дамочке просто мерзко было находиться сейчас с Риццо в одной комнате.

— Никогда! Никогда это дерьмо не должно попадать в мой дом! Риццо, я тебе сколько раз повторяла⁈ Никогда! Никогда! А ты опять!

— Миссис Уинтроп, послушайте, у меня не было выбора, полиция на пароме…

— Миссис Уинтроп, послушайте! — Она засмеялась, и этот смех только всё глубже и глубже погружал меня в атмосферу лесопилки. — Он мне говорит — послушайте! Калеб! Скотина, где ты там? Иди сюда! Иди сюда, я сказала, быстро!

А затем уже другим тоном — как будто бы миссис Уинтроп закатила глаза, — она продолжила:

— О боги, за что вы наказали меня таким слизняком-мужем? Почему я не послушала отца? За что мне всё это?

А затем снова пила:

— Калеб, мерзавец, бегом сюда!

Короткая пауза. А затем новый голос, мужской, и слышно, что запыхавшийся:

— Я здесь, дорогая. Ты хотела меня видеть?

А ведь этот Калеб явно боится жену. Заискивающие нотки у него в голосе звучали ещё более отчётливо, чем у Риццо. Кто здесь на самом деле хозяин — понятно без дополнительных объяснений.

— Калеб, я сколько раз тебя предупреждала? Ещё один раз, ещё хотя бы один раз я услышу про твоих шлюх, про твои делишки с этим… — миссис Уинтроп возмущённо выдохнула, — грязным сутенёром, и не дай бог я увижу этих грязных тварей в поместье моей бабушки, я всё расскажу отцу. Слышишь, Калеб? Я всё расскажу отцу. А ты знаешь моего отца. Ты знаешь, что будет. Ведь знаешь, Калеб?

— Дорогая, я…

— Дорогая? — Она снова прервала мужчину визгом. — Он мне говорит — дорогая! Ответь, ты знаешь, что будет, если мой отец узнает обо всём, что творится в поместье его матери⁈

В разговор вступил Риццо:

— Давайте мы не будем доводить до крайностей. Это я виноват. Мистер Уинтроп говорил мне о вашем недовольстве, сеньора. Мне просто нужно переждать сутки, максимум двое. Девицы побудут в гараже, и вы их даже не увидите и не услышите. Сеньора, прошу вас, войдите в положение.

— Девицы? — засмеялась она. — Ты называешь своих шлюх девицами? Да на них печати ставить негде, Риццо! Ты знаешь, во сколько обошлось лечение моего идиота-мужа после общения с твоими девицами⁈

— Сеньора, прошу прощения. Я готов всё возместить. Но сейчас у нас безвыходное положение…

— Прошу вас, хватит, Риццо. Я уже всё сказала. Этих тварей в моём поместье быть не должно. Если тебе некуда их деть, то решай проблему прямо здесь и сейчас. В этом доме достаточно оружия, чтобы всё решить.

Услышав это, я буквально похолодел.

Нет, в том, что женщина ничуть не хуже мужчины способна на самое настоящее злодейство, причём самого гнусного рода, я не сомневался. Долгая жизнь и опыт, полученный во время этой жизни, не раз и не два показывали, что прекрасная половина человечества точно так же способна на любые гнусности — здесь мы абсолютно равны. Но всё равно сам факт, что эта тварь — а теперь я по-другому никак не мог её назвать — буквально требовала убийства просто потому, что кто-то ей мешает и кто-то не должен здесь находиться, заставил меня задержать дыхание и крепко зажмуриться от ужаса происходящего.

— Миссис Уинтроп, там четыре очень качественных горничных. Миссис Уинтроп, четыре! Вы же понимаете, сколько это стоит? Миссис Уинтроп, пожалуйста, должен же быть какой-то другой выход.

— Другой выход, Риццо? Это не четыре выстрела в моём гараже, а пять. И пятый будет в твою голову, ублюдок итальянский. Давай, иди убирай это дерьмо. Сейчас же, Риццо, сейчас же! — продолжала надрываться эта истеричная гарпия. — Пошёл, мерзавец, пошёл, я сказала!

Риццо что-то сказал по-итальянски, а потом уже другим, как будто бы согласившимся на всё, тоном спросил:

— Я могу взять любой ствол?

— Да, бери любой, как хочешь.

— Хорошо, миссис Уинтроп.

— Да, дорогая, а я… я же тебе не нужен, — раздался голос Калеба. — Я, пожалуй, пойду, мой итальянский деловой партнёр всё сделает сам.

— Куда ты пойдёшь, слезняк?

— К-как? К-куда? — Заикание Калеба становилось всё отчётливее. — К себе? Наверх?

— Ни на какой верх ты не пойдёшь. Ты пойдёшь вместе с этим итальянским уродом, поможешь прибрать тела, а потом отмоешь гараж от всего этого дерьма.

— Миссис Уинтроп, а куда тела-то девать? — спросил Риццо.

— В лес оттащите. Подальше в лес. Там медведи водятся, и волки, и кабаны. За неделю от этих потрохов ничего не останется. А теперь пошли вон отсюда. Быстро.

* * *

Через пару минут на улице показался Риццо. В правой руке он держал винтовку, причём это оказался не Винчестер и не Ли-Энфилд, которым вооружены канадские части армии Его Величества, а немного неожиданная в провинции Онтарио японская Арисака. Эти винтовки были мне хорошо знакомы по Русскому Северу — белых вооружали, собирая оружие буквально со всего света, так что продукция японских оружейников там встречалась. И вот сейчас — ещё одна встреча.

В левой руке у Риццо был патронташ — под ту же Арисаку, разумеется.

А рядом с Риццо буквально трусил Калеб.

И вот тут я первый раз его увидел — и, признаться, опешил. Калеб оказался буквально клубком противоречий. Пока я его не видел, голос рисовал какого-то жалкого, плюгавого, трясущегося мужичонку, который не только звучит жалко, но и выглядит так же. А на самом деле этот Калеб выглядел как очень породистый мужчина, сошедший со страниц журналов: широкоплечий, высокий, с породистым лицом, с точёным носом и волевым подбородком. И при этом этот красавец, практически Аполлон, буквально трясся, как побитая шавка.

Вот же диссонанс. Разительное несоответствие внешности и характера.

* * *

Между этими двумя мерзавцами и беседкой, в которой я укрывался, было ярдов, наверное, пятьдесят. Может, чуть больше, может, чуть меньше. И эти пятьдесят ярдов были на самом деле приговором. Приговором для тех девушек, тех женщин, тех пленниц, которые ждали своей судьбы в гараже.

Я бы просто не успел. Не успел бы ничего. Будь у меня оружие — другой разговор. Но здесь, кидаться на вооружённого винтовкой бандита, — это смертный приговор и мне тоже.

Так что я просто в бессильной ярости смотрел, как эти двое зашли в гараж. И звук захлопнувшейся двери звучал как крышка гроба.