Глава 20. Финальная

Арчибальд Стоунхарт

Моя Оливка задерживалась уже на полчаса.

Я мрачной тенью вышагивал туда-сюда перед корпусом некромантов и уже вытоптал для себя персональную тропинку, а ее все не было – пропала на своем факультативе с новым деканом, о котором прожужжала мне все уши.

Проблему с нежеланием Оливии учиться я решил кардинально: устранил причину, которая ей мешала, а именно – старого профессора, на которого, оказывается, жаловалась не только моя будущая жена. Папа, конечно, помог. И куратор Доргсан, который за свои услуги потребовал идеальной сдачи экзаменов, ради которой теперь тиранил меня сутками напролет. Но я все равно находил время на Оливку.

Поэтому меня так бесило, что сейчас это время так бездарно тратилось впустую.

Перед отъездом мама отчитывала меня почти два часа. Давала наставления, что и как мне сделать, чтобы Оливка даже мысли не допустила о том, чтобы отказаться от возможности вступить в нашу большую семью.

— Имей в виду: профукаешь девчонку, и новую я найду тебе сама! — напутствовала меня леди Стоунхарт.

Я проникся. Потому что мама никогда не угрожала – она давала обещания, которые неизменно выполняла. В самом непредсказуемом ключе.

Поэтому последние две недели я прикладывал все силы, чтобы наше с Лив «вместе и навсегда» побыстрее стало реальностью. Мы ходили на свидания – в парк, театр или просто на университетскую аллею. Посетили традиционную весеннюю ярмарку, где в палатке для метания шариков в пирамидки из яблок я выиграл для Оливки мягкую игрушку – некромантка, конечно, долго ворчала, что ничего подобного ей не нужно, но прижимала к себе зайца так, будто ничего ценнее в жизни не видела.

А я навел справки о ее родных – мама-прачка из небольшого городка на севере, пятеро детей – четыре девочки и мальчик, – и, кажется, на подходе был шестой. Не знаю, в курсе ли Оливия, но я решил ее не просвещать: после откровений о том, что подальше от родственников ей лучше, новость о скором пополнении их числа могла заставить Лив бросить все и рвануть либо матери на помощь, либо туда, где ее никто никогда не найдет, а это уже было не в моих интересах. У меня экзамены и суровый куратор, мне сейчас вообще не с руки искать беглянок.

Но, оказывается, Оливка умудрилась сбежать от меня, даже не покидая пределы университета.

Когда она наконец вылетела из дверей корпуса, я сначала даже не разозлился – просто застыл, потому что Лив была... счастливая.

Глаза горели, щеки раскраснелись, сама она шла так быстро, будто если не расскажет кому-нибудь о своем восторге немедленно, то просто лопнет.

И на одну короткую, очень неприятную секунду мне стало обидно – потому что, при всей моей неотразимости, такая реакция была вовсе не на меня.

Я шагнул ей навстречу, привычно поймал за локоть, наклонился и чмокнул в щеку в знак приветствия.

Обычно Оливка хотя бы возмущалась, пыталась отстраниться или шипела что-нибудь про границы, приличия и лишние части тела, которые можно случайно оторвать.

Сейчас – ничего. Она даже будто не заметила: просто пошла рядом со мной, не спрашивая, куда именно я ее веду, и начала говорить.

О занятии.

О новом декане.

О том, какой он блестящий, умный, живой, как смотрит на практику, как не цепляется за старые методы, как разрешает спорить и думать, а не просто повторять древние конспекты до посинения.

Я слушал. Кивал. Честно старался не скрипеть зубами, хотя еще полчаса назад считал себя самым важным событием ее дня.

И, как выяснилось, сильно заблуждался.

— Ты бы его видел! — восхищенно говорила Оливка, размахивая руками так, что чуть не задела какого-то первокурсника, шарахнувшегося от нас аж на соседнюю тропинку. — Он взял старую схему упокоения и переделал ее прямо на месте, показал, где у нее слабые места, а потом сказал, что если мы не будем думать своей головой, то нам и на кладбище делать нечего!

— Какая свежая мысль, — пробормотал я.

— Вот именно!

Она не заметила ни моего тона, ни того, как я мрачнел с каждым ее словом. Даже Мор, трусивший у ее ног, покосился на меня с чем-то похожим на сочувствие.

А потом Оливка добила окончательно:

— И знаешь что? Он меня похвалил.

Я остановился не сразу, только когда до меня дошло, что в этой фразе не было хвастовства. Зато была попытка… смягчить то, что последует после.

Даже не зная, о чем речь, я уже почувствовал, как внутри заворочалось плохое предчувствие.

— Поздравляю, — сказал осторожно. — И что дальше?

— А дальше... — тут моя некромантка все-таки чуть смутилась – совсем немного, – и это мне не понравилось еще больше. — Он предложил мне поехать завтра на летнюю практику.

Я застыл как вкопанный. Оливка по инерции прошла еще шага два и только потом обернулась.

— Что значит завтра? — спросил я слишком ровно.

Она закусила губу.

— Арчи...

— Оливка.

— Я знаю, что у нас есть еще неделя, — заторопилась она, комкая слова. — Правда знаю. Но это такой шанс! Там настоящая практика, не лекции, не пыльные аудитории и не старые идиоты с амбициями. Мы едем далеко, на раскопки, там будут старые захоронения, полевые исследования, все настоящее... Я не могу отказаться.

‍

Я смотрел на нее и пытался переварить услышанное.

Завтра.

На два месяца.

Без нее.

А через два месяца меня самого отправят на службу – и кто знает, куда именно. В гарнизон на север? На границу? В какую-нибудь унылую дыру, где даже приличных кладбищ нет?

Внутри у меня одновременно толкались злость, досада, паника и очень сильное желание просто схватить Оливку за плечи, встряхнуть и утащить куда-нибудь, где никто не будет предлагать ей практику, кроме меня.

— Ты уже согласилась, — сказал я. Даже не спросил.

Она виновато опустила глаза.

— Да.

— И везде записалась.

— Да.

— И разрешения получила.

— Да.

Я прикрыл глаза на секунду, чтобы она не видела, какой хаос сейчас творился у меня внутри.

Думай, Стоунхарт. Сейчас любое неправильное слово – и все.

Скажу, что мне не нравится эта идея? Лив разозлится и все равно уедет.

Запрещу? Возненавидит до конца жизни еще до того, как заберется в повозку.

Начну уговаривать остаться? Упрется рогом, которого у нее нет, но который прекрасно заменял характер.

Только одна реакция могла сейчас не оттолкнуть ее. Самая отвратительная.

Отпустить.

Потому что если я люблю эту невозможную девушку по-настоящему, то не имею права превращаться в цепь у нее на ноге именно в тот момент, когда она сияет.

Я заставил себя улыбнуться.

Получилось, наверное, криво.

— Я очень рад за тебя, Оливка.

Она посмотрела на меня внимательнее. Улыбнулась в ответ – уже не так безоглядно, но все же счастливо.

— Ты вообще не умеешь врать.

Я пожал плечами.

— У меня осталась еще неделя.

— Арчи...

— Поэтому отсчет начнется заново с того момента, как ты вернешься.

Она не стала спорить. Вместо этого только сказала:

— Сегодняшний вечер мне тоже придется пропустить – надо собраться. Так что я готова дать тебе неделю и один день. Когда вернусь.

Я фыркнул.

— Щедрость, достойная королевы.

— Не зазнавайся.

Я проводил ее до общежития и пожелал удачных сборов так, будто внутри у меня ничего не рвалось на части.

Утром я целенаправленно пропустил тренировку. Куратор Доргсан, когда узнает об этом, наверное, лично заставит меня бегать вокруг полигона до следующей зимы. Но у меня были дела поважнее.

Оливка уезжала.

Я нашел ее на площади перед центральным корпусом. Там уже толпились некроманты с сумками, мешками, ящиками и теми выражениями лиц, которые бывают у людей перед чем-то одновременно страшным и желанным. Во главе этой процессии стоял новый декан – высокий, сухощавый, с внимательным, неприятно умным взглядом. Этот мне не понравился сразу.

Оливка заметила меня раньше, чем я успел подойти вплотную.

И улыбнулась.

Вот так просто. Без колкостей. Без настороженности.

— Ты пришел!

— А ты удивлена?

— Немного, — призналась она.

Мор сидел рядом с ней на мешке с вещами и смотрел на меня так, будто давно понял о людях нечто, до чего я еще не дорос.

— Ты едешь с котом? — спросил я, кивнув на него.

Оливка опустила взгляд.

— Мне разрешили взять его с собой.

Я постарался не показать разочарования – не вышло, наверное. Потому что, если честно, я до последнего надеялся: хотя бы Мор останется здесь и будет той самой ниточкой, которая потянет Оливку обратно ко мне быстрее.

Но, видимо, судьба и тут решила, что легко не будет.

Что ж.

Ладно. У меня был запасной план.

Я сунул руку в карман и нащупал кольцо.

Не фамильную драгоценность и не что-то кричаще дорогое. Просто хорошее, крепкое кольцо, которое я сумел найти, обойдя ночью половину ювелирных лавок и доведя до икоты двух продавцов и одного сонного мастера.

Достал.

И протянул ей. Без слов.

Оливка вздрогнула и посмотрела на мою руку так, будто я предлагал ей ядовитую змею.

— Это что?

— Подарок, — сказал я.

Она не торопилась брать.

— Арчи...

— Он тебя ни к чему не обязывает. Можешь выкинуть его в первую же канаву. Можешь никогда не носить. Но мне будет спокойнее, если оно будет у тебя.

Лив долго собиралась с силами, но потом все-таки осторожно взяла кольцо и сжала его в кулаке.

— Возьму только для того, чтобы вернуть тебе, когда через два месяца ты поймешь, что некромантки не в твоем вкусе, — попыталась пошутить она.

Я посмотрел на нее совершенно серьезно.

— Это вряд ли. У меня теперь вкусы весьма определенные.

Она открыла рот для наверняка ядовитого ответа, но и именно в этот момент с другого конца площади донесся голос декана:

— Рассаживаемся! Быстро, господа некроманты, мы не на прогулку едем.

Все пришло в движение.

Кто-то поднял мешок. Кто-то полез в повозку. Кто-то уже пытался спорить из-за места у края.

Я шагнул ближе – не к повозке. К своей невесте, которую так и не сумел уговорить выбрать меня.

— Береги себя.

Оливка кивнула.

— Ты тоже.

— И постарайся больше не оказываться на восставших кладбищах, пока меня нет рядом.

Она фыркнула.

— А ты постарайся без меня не драться с толпой пьяных наемников.

— Скучно будет.

— Переживешь.

И тут Лив вдруг сама подалась вперед. Быстро, почти сердито поцеловала меня в щеку и тут же отпрянула.

Щеки у нее вспыхнули.

Она резко развернулась, подхватила мешок с вещами и буркнула:

— Мор, не отставай.

Кот неспешно потрусил за ней.

— Присмотри за ней, — сказал я ему вслед.

Мор демонстративно отвернулся. Вскинул хвост, помахал им из стороны в сторону. И лишь когда он удалился на два шага, я отчетливо услышал в голове:

«Не сомневайся».

Я остался стоять на площади и смотрел, как повозки одна за другой трогались с места, увозя с собой некромантов, мешки, пыль и мою совершенно невозможную девушку.

И чем дальше они удалялись, тем яснее я понимал:

это будут очень тяжелые два месяца в моей жизни.