Глава 19. Соблазнительная. Или нет?

Оливия Мортимер

После смелых заявлений Стоунхарта касательно его чувств, я ждала, что мое соблазнение начнется как минимум незамедлительно. Но…

Арчибальд вел себя идеально. Что было крайне подозрительно.

После затянувшегося поцелуя на берегу – от которого сбежали даже кошки, но не я, – Арчи проводил меня в дом, сам отнес мои вещи в отдельную комнату. Посоветовал отдохнуть до ужина.

И пропал.

Исчез.

Испарился.

Растворился в веренице коридоров, садовых тропинок и песчаных дорог.

Я не видела его до самого вечера, пока Стоунхарт не явился «сопроводить меня отужинать». Галантно подал мне руку, пододвинул стул в столовой, поддерживал вежливую беседу.

Но ни одной попытки приобнять меня под столом, поцеловать в полутемном коридоре или хотя бы шепнуть на ухо что-нибудь возмутительное.

Ничего.

Ни споров. Ни провокаций. Ни компрометирующих обстоятельств.

И это почти пугало.

Потому что к другому Арчи я, оказывается, уже как-то привыкла. К невыносимому. К самоуверенному. К тому, который лез в окно, хватал за талию, спорит, поддевал и действовал раньше, чем я успевала придумать, как на это реагировать.

А этот был...

Вежливый.

Заботливый.

До жути милый.

И совершенно необъяснимым образом это беспокоило меня сильнее, чем любые прежние его выходки.

За три дня, проведенные в Сапфировой бухте, я куда больше общалась с Изабель и Клариссой, чем с самим Арчи. И, к моему великому сожалению, обе его родственницы при ближайшем рассмотрении оказались не такими уж ужасными.

Странными – да.

Очень.

Изабель могла среди беседы внезапно заявить, что собирается научить мантикошек лазать по яблоням, потому что «так будет смешнее». Кларисса же смотрела на мир с настораживающим интересом: без суеты, но с явной готовностью получить удовольствие от всего, что это удовольствие может принести – даже от фиктивной помолвки сына (которую почему-то никто больше ни разу и не обсудил).

И все же, несмотря на свои странности, обе леди Стоунхарт были вполне себе выносимыми – даже по моим меркам.

Кларисса не пыталась снова загнать меня в угол разговорами о любви и браке, зато безжалостно таскала по саду и оранжерее, показывая цветы, от которых у нормальных людей должны были холодеть пятки. Изабель же таскала меня везде, где было интересно ей: от пляжа до верхней галереи, от беседки до конюшни, – и я с ужасом обнаружила, что в компании этого маленького бедствия мне не скучно.

Арчи в эти дни появлялся ровно тогда, когда был нужен.

Принести мне чай, когда я засиделась в оранжерее. Подать руку на лестнице, хотя я прекрасно справилась бы сама. Поинтересоваться, не устала ли я, и не хочу ли прогуляться к морю. Спросить, не слишком ли мне жарко. Не хочется ли чего-нибудь особенного к ужину. Не отвести ли меня в городок за лентами, книгой, пирожными или всем сразу.

Я каждый раз ждала подвоха – увы, безуспешно. И это, как ни странно, еще сильнее выбивало меня из колеи.

В какой-то момент я даже подключила Мора к вопросу – вернее, попыталась. Он как раз лежал на подоконнике в моей комнате, свесив хвост наружу и притворяясь меховой тряпкой с повышенной самооценкой.

— С ним что-то происходит, — сообщила я коту, скрестив руки на груди.

«С кем именно?»

— Не притворяйся.

«Я мантикот. Притворство – одна из моих лучших черт».

— С Арчи.

Мор лениво приоткрыл один глаз.

«Ничего особенного не происходит».

— Он ведет себя подозрительно прилично! — не согласилась я.

«Так и запишем: мужчину заподозрили в хорошем поведении».

— Мор!

«Он просто старается тебя не спугнуть», — зевнул кот. — «Логично, между прочим. Ты и так вечно дергаешься, будто тебя вот-вот сунут в клетку к голодной гидре».

На этом месте я решила, что фамильяр у меня определенно бракованный.

Впрочем, на подоконнике Мор лежал не всегда. Стоило мне только выйти из комнаты, как этот мохнатый паразит тут же обнаруживался где-нибудь рядом: на шкафу в коридоре, на перилах лестницы, в садовых кустах, под креслом в библиотеке. И, надо признать, без его комментариев и указаний в голове я бы в этом поместье заблудилась еще в первый день.

К вечеру третьего дня, накануне нашего отъезда, Арчи наконец появился не с чаем и не с вопросом о моем самочувствии.

— Прогуляемся? — спросил он, заглянув в гостиную, где я без особого успеха пыталась читать книгу, пока Мор дремал у меня в ногах.

Я мгновенно насторожилась.

— Куда?

— Увидишь.

Я ожидала увидеть пляж. Или сад его матери. Или, на худой конец, террасу над морем с видом на закат, если уж Стоунхарт решил действовать совсем уж в лоб.

Но Арчи молча проводил меня до кареты.

— Куда мы едем? — спросила я, усаживаясь напротив него.

— Скоро узнаешь.

— Стоунхарт!

— Потерпи немного.

— Мне это не нравится.

— Тебе точно понравится.

Вот в последнем я очень сильно сомневалась.

Мало ли куда мог вести меня на ночь глядя странно правильный боевик с опасно серьезными намерениями? Да еще и Мор куда-то запропастился – а ведь я, к моему тихому ужасу, уже успела привыкнуть к его мысленной болтовне.

Карета тряслась минут десять, не больше. Потом качнулась в последний раз и остановилась.

Арчи выскочил первым и, как всегда, открыл дверцу, протягивая мне руку – я посмотрела на нее так, словно она могла быть частью ловушки.

Потом все-таки вложила свою ладонь в его.

И вышла.

Вышла – и застыла.

Кладбище.

Старое, покосившееся, с серыми памятниками, выцветшими склепами и дорожками, по которым, кажется, уже сто лет не ходил никто, кроме ветра.

Самое то место для свидания.

Я медленно повернулась к Арчи.

— Ты серьезно?

— Более чем, — подтвердил он с таким видом, будто привез меня не к мертвецам, а на ярмарку редких сладостей. — Местные жители из ближайшего городка жалуются на неупокоенного духа.

Я моргнула – это был максимум, на который я была способна после таких слов.

— Что?

— Ты хотела приносить людям пользу и практиковаться, — напомнил Стоунхарт. — Одну я бы тебя сюда, конечно, не отпустил. А со мной – можно.

Я смотрела на него и не понимала, что ответить.

Оказывается, Арчи не просто слушал меня все эти дни.

Он запоминал.

Запоминал то, что для меня важно. Настолько, что привез на кладбище не ради красивой прогулки, а ради работы, которую я сама считала настоящей.

Это трогало. Сильно. Слишком.

И именно поэтому я на несколько секунд совсем потеряла слова.

Арчи, впрочем, словно ничего необычного не заметил. Огляделся по сторонам и деловито кивнул.

— Ну что, начинай.

Я так и стояла.

— Оливка?

Молчание затягивалось.

Стоунхарт повернул голову и уже привычно, чуть насмешливо уточнил:

— Ты точно знаешь, что делать?

Я отрицательно качнула головой.

Потом осознала, что ответила не на тот вопрос.

И качнула уже утвердительно.

Арчи ждал, вопросительно приподняв бровь. В уголках его губ застыл намек на улыбку, давая мне понять, как глупо я себя сейчас вела.

Пришлось выдохнуть и признаться:

— Вообще-то я не знаю, что делать с тобой.

Стоунхарт пожал плечами так спокойно, будто это было сущей мелочью.

— Любить, ценить и выходить замуж.

Я фыркнула. Привычно. Даже язвительно что-то пробормотала насчет волчьих сказок и самовлюбленных боевиков.

Но где-то очень глубоко уже понимала: показного в этом фырканье куда больше, чем искреннего.

Духа мы нашли только спустя три часа.

Точнее, сначала нашли следы его присутствия: холод, сбитые с надгробий венки, сквозняк в старом склепе, слишком отчетливый шепот у северной ограды. Потом – недовольного, злого старика, который упорно не желал признавать, что уже умер и что соседский участок давно никого не интересует. Убедить его отправиться на покой было сложно, но я справилась.

Все это время Арчи был рядом.

Не мешал, не смеялся и не лез с советами, даже своим присутствием не подавлял.

Просто был. Ходил за моей спиной там, где было темно или узко. Подавал фонарь. Если нужно, молча придерживал скрипучую дверь склепа. Один раз без лишних слов оттянул меня за плечо, когда под ногой поехала плита.

И работать рядом с ним оказалось... легче.

Мне и раньше на кладбищах было спокойно. Мертвые, в отличие от живых, редко лгали, не суетились и в целом были куда понятнее.

Но когда за спиной стоял обученный, хоть и невыносимый боевик, который не пытался все испортить своей опекой, а просто был на случай, если что-то пойдет не так, – это делало происходящее удивительно приятным.

Когда мы наконец закончили и выбрались обратно к дороге, было уже совсем темно.

Я страшно устала, но это была приятная усталость: впервые за долгое время я чувствовала себя на своем месте.

В карете Арчи, не говоря ни слова, полез в дорожную сумку и достал оттуда заранее приготовленные бутерброды.

Я уставилась на них так, будто это были священные артефакты.

— Ты предвидел, что я проголодаюсь?

— Оливка, ты три часа гоняла мертвого деда по кладбищу, — невозмутимо сказал он. — Было бы странно не предвидеть.

Вот тогда я окончательно поняла: довериться Арчи вполне себе можно. По крайней мере, в вопросах, где требовался здравый смысл, своевременная еда и отсутствие ненужных разговоров.

Обратная дорога прошла совсем не так, как я ожидала.

Мы разговаривали: ни о чем и обо всем сразу.

О том, как нелепо звучат деревенские суеверия про духов в колодцах.

О том, почему мантикошки считают себя венцом творения.

О том, как Арчи в детстве прятался от матери на яблоне и был найден по торчащей пятке.

О том, какие заклинания бесполезны, а какие просто красиво выглядят.

Шутили. Смеялись. И в какой-то момент я поймала себя на том, что уже не думаю, чем все это закончится и где Стоунхарт опять хочет меня поддеть.

Я просто разговаривала с ним.

Когда Арчи проводил меня до комнаты, я уже была слишком усталой, чтобы прятаться за обычной колючестью. Да и не хотелось, если честно.

Поэтому у самой двери все-таки сказала:

— Спасибо.

Арчи чуть склонил голову к плечу.

— За что именно?

— За вечер.

Он улыбнулся – тепло, без обычного хищного самодовольства.

— Это было твое лучшее свидание?

Я фыркнула.

— Это было мое самое странное свидание.

И не стала уточнять, что остальные, при всей своей нормальности, были куда скучнее.

Арчи, кажется, и без того все понял.

— Что ж, — задумчиво протянул он. — Значит, мне еще есть куда стремиться.

Я уже взялась за ручку двери, собираясь наконец сбежать в тишину и подумать обо всем этом завтра, когда он вдруг спросил:

— Я заслужил поцелуй?

Я обернулась так резко, что едва не стукнулась затылком о дверь.

Прямота вопроса застала меня врасплох. Еще больше – сам вопрос. На пляже Арчибальд, помнится, такими мелочами не интересовался. Просто брал и делал.

— А с каких пор ты спрашиваешь? — не удержалась я.

Он пожал плечами.

— Я стараюсь быть хорошим парнем.

Я посмотрела на него внимательнее.

На этого подозрительно сдержанного, правильного, почти уравновешенного Стоунхарта, который последние три дня вел себя так, словно боялся спугнуть меня одним лишним движением.

И вдруг сказала то, что, наверное, стоило бы оставить при себе:

— Не надо.

Арчи моргнул.

— Что именно?

— Не надо быть хорошим парнем. Просто будь собой.

Его губы медленно растянулись в улыбке. Хитро. Очень знакомо.

— Невыносимым и самоуверенным?

Я пожала плечами, уже понимая, что ляпнула лишнего. Фактически призналась в том, что мне нравился именно этот Арчи: наглый, неудобный, прямой, живой.

Но отвечать не пришлось.

Тот самый наглый и живой шагнул вперед, прижал меня к двери, отрезая путь к отступлению, и уверенно произнес:

— Я добьюсь тебя меньше чем за неделю.

Я бы, наверное, возразила – очень убедительно! – если бы Арчи не заткнул меня поцелуем.

Поэтому все споры пришлось отложить на когда-нибудь потом.