Глава 11. Злорадство и задержки

Оливия Мортимер

Протяжный, мученический стон меня разбудил. И порадовал.

Мой «муженек» просидел внизу до глубокой ночи. Я составляла ему компанию первые часа два, но потом поняла, что тосты за здоровье некромантов начали повторяться по кругу вместе с теми, где Арчи хвалили за выбор супруги, поэтому я поднялась, пожелала всем спокойной ночи и пошла в комнату, которую хозяйка нам выдала. Разумеется, всего одна кровать – но я решила, что кто первый пришел, тот и молодец. Поэтому развалилась по-царски, накрылась одеялом и уснула.

Пока где-то под утро едва стоящее на ногах тело не явилось на порог, едва не снеся все, что можно было снести.

Первым под удар попал дверной косяк – но он парень крепкий, выстоял, поэтому ему досталось только смачное ругательство. Потом был стул – и ему уже не так повезло. Впрочем, как и Арчи: судя по грохоту и еще большим ругательствам, больно там было обоим. Потом Стоунхарт запутался то ли в ногах, то ли в рюкзаке, брошенном на полу.

А потом полез ко мне на кровать.

И ладно бы просто полез, свернулся клубочком на краю и тихо засопел – я бы, может, и поняла. Но он полез ко мне! В наглую! Обдавая алкогольными парами и обхватывая загребущими руками.

— Оливочка… красавица моя… — шептало как в бреду это едва стоящее тело. — Ты у меня такая замечательная!..

С этим, конечно, поспорить было сложно. Но если бы все эти признания не сопровождались мацаньем и попыткой облобызать!

Поэтому я сделала самую правильную вещь на свете, которую сделала бы любая нормальная девушка.

Я скинула Арчибальда с кровати. А потом еще и магией приложила. Для надежности.

— У-у-у-у, злюка! — донеслось снизу и… притихло.

Спустя минуту я рискнула выглянуть из-за края и увидела, как Арчибальд, развалившись с явным комфортом, спал.

У него явно все было хорошо, поэтому я махнула на него рукой и отправилась досыпать.

А утром меня разбудил стон. Мученический.

Услада для моих ушей!

— Ты очень, очень, очень вредная Оливка, — пробубнил Стоунхарт.

— А чего ты еще ждал от некроманта? — удивилась я, присаживаясь на кровати и с удовольствием потягиваясь.

Несмотря на ночные приключения, спала я замечательно.

— Не знаю, сострадания? — хмыкнул Арчи и, судя по звукам, попытался сесть. Неудачно. — Или хотя бы подушки.

— Если бы ты попросил ее нормально, я бы дала. А ты полез с неприличными предложениями!

— М-м-м, это с какими?

Я аж задохнулась. Он мне предлагал озвучить?

— С такими, после которых приличные девушки либо краснеют, либо бьют.

— Ты, как вижу, выбрала второй путь.

— И совершенно о нем не жалею!

— А я вот жалею, — простонал Арчи так жалобно, что я едва не растрогалась. Едва. — Особенно головой.

Я свесилась с кровати и с удовольствием осмотрела последствия чужого веселья.

Стоунхарт сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, бледный, встрепанный и удивительно несчастный. Под глазами залегли тени, волосы торчали в разные стороны, а выражение лица было таким страдальческим, будто он не пил по собственной воле, а всю ночь жертвенно принимал удары судьбы.

— Какой ужас, — сказала я без тени сочувствия. — Неужели бедного боевика победила кружка?

— Не кружка. Обстоятельства.

— И сколько же их было? По одной на каждую здравую мысль?

Он поднял на меня мутноватый взгляд.

— Ты сейчас пользуешься моей слабостью.

— Разумеется. Когда еще выпадет такая возможность?

Арчи тяжело вздохнул и все-таки с трудом поднялся, держась за край кровати так, словно собирался штурмовать горную вершину, а не просто встать на ноги.

— Я начинаю понимать, — пробормотал он, — почему среди некромантов так мало счастливых браков.

— У нас просто требования высокие.

— А у тебя еще и удовольствие какое-то нездоровое от чужих страданий.

— Это профессиональное.

Он что-то невнятно буркнул, но спорить не стал, и через полчаса, умывшись, придя в себя настолько, насколько это вообще было возможно в его состоянии, и собрав вещи, мы спустились вниз на завтрак.

Трактир утром выглядел куда приличнее, чем ночью.

Наемников за столами почти не осталось, лишь двое самых стойких досыпали, уложив головы прямо на столешницы. Хозяйка уже хлопотала у печи. Пахло кашей, свежим хлебом и жареным мясом, а солнечный свет, падавший в окна, делал вчерашний мордобой почти похожим на дурной сон.

Почти.

Арчи сел за стол с видом человека, которому сама мебель причиняла боль. Я – с видом человека, который прекрасно выспался и намерен этим пользоваться.

— Можем задержаться, — мрачно сообщил Стоунхарт, разглядывая миску с кашей так, будто она лично его оскорбила. — Поспим еще немного. Часа три. Или четыре. Или до осени.

— Нет.

Он поднял на меня глаза.

— Какая ты бесчеловечная.

— Я просто не хочу растягивать это сомнительное путешествие сильнее, чем уже пришлось.

— А я не хочу умирать в пути от собственного благорасположения к людям.

— Поздно, — заметила я. — Ты уже проявил благорасположение вчера вечером. Теперь страдай достойно.

Арчи потер лоб.

— Ты ведь совсем меня не любишь.

— А должна?

— Как жена – обязана.

— Как фиктивная жена – нет.

Он тяжело вздохнул, но спорить больше не стал.

— Ладно. Тогда слушай. Отсюда можно за день доехать до Анстеда, а оттуда до дома родителей уже рукой подать.

— Вот и отлично. Значит, выдвигаемся сейчас.

— Какая ты энергичная с утра.

— А ты какой удивительно бесполезный.

— Оскорбительно, — пробормотал он и с выражением обреченного благородства отодвинул от себя миску. — Я не смогу это есть.

— Кто бы мог подумать.

Сама я с аппетитом доела кашу, взяла еще кусок хлеба и даже не без удовольствия заметила, как мой «муж» смотрел на еду с видом человека, которого предали все жизненные принципы разом.

Собирались мы недолго. Вернее, я собиралась быстро, а Арчи – просто свалил во двор. На выходе я все-таки предприняла последнюю отчаянную попытку облегчить себе дорогу.

— У вас случайно второй лошади не найдется? — спросила я хозяйку, кивая во двор.

Та хмыкнула.

— Нашлась бы – я бы ее вчера же кому-нибудь продала.

— Даже хромую?

— Даже призрачную, — безмятежно ответила она. — Но нет. Одна у вас уже есть. И, судя по тому, как твой муженек на тебя смотрит, второй вам не положено.

Я скрипнула зубами.

Арчи, стоявший рядом и уже чувствовавший себя достаточно хорошо, чтобы снова быть невыносимым, улыбнулся так довольно, что мне захотелось столкнуть его обратно в похмелье.

— Видишь? Судьба за нас.

— Судьбу я тоже когда-нибудь прокляну.

— Встану рядом, посмотрю.

Так мы и поехали. Снова вдвоем, снова на одной лошади. Снова так близко, что мое раздражение довольно быстро перестало быть главным чувством дня.

Потому что к близости, как ни прискорбно, тоже можно привыкнуть. Особенно если едешь долго.

Особенно если дорога почти пуста, воздух пахнет нагретой травой и пылью, а вокруг такие просторные поля, что даже злиться получается как-то менее убедительно.

Лишь в самом начале нам попадались навстречу повозки: торговцы с бочками, семья с детьми, старик на телеге, запряженной угрюмым ослом. Потом и они исчезли, будто весь мир решил оставить нас наедине с дорогой, солнцем и очень спорным способом передвижения.

Арчи большую часть пути дремал. Как ни странно, это не мешало ему крепко держать меня за талию.

Я сначала порывалась возмущаться, потом перестала. Во-первых, бессмысленно. Во-вторых, падать мне все-таки не хотелось. А в-третьих... ну, если совсем честно, со временем стало даже удобно. Не морально, конечно. Морально мне по-прежнему хотелось иногда его укусить. Но физически – вполне.

Дорога текла спокойно, размеренно. Лошадь шла ровным шагом, солнце ползло по небу, а у меня неожиданно появилось время просто смотреть по сторонам.

И смотреть было на что.

Холмы, перелески, полосы желтых цветов у дороги, темная лента дальнего леса, редкие ручьи в низинах. Чем дальше мы отъезжали от вчерашнего трактира, кладбища, портала, декана, академии и прочих бедствий, тем отчетливее мне становилось хорошо от одной только мысли, что вокруг наконец нет ни каменных стен, ни надзора, ни чужих правил.

Пообедали мы прямо в дороге.

Вернее, пообедала я.

Арчи на предложенный хлеб и сыр посмотрел с мученическим достоинством и отказался, будто я подсовывала ему не еду, а очередной бочонок вчерашнего пива.

— Не могу, — сказал он трагически.

— А если умрешь?

— Тогда похорони меня красиво.

— Я некромант. Мы не хороним красиво. Мы хороним практично.

— Без сердца ты, женщина.

— Зато с аппетитом.

К вечеру даже моя радость от дороги начала выдыхаться.

Солнце клонилось к закату, воздух становился прохладнее, лошадь шла уже не так бодро, а у меня веки начали тяжелеть. Я честно пыталась бороться: смотрела по сторонам, считала ворон, перечитывала в уме знакомые заклинания. Думала о том, как бы поскорее пережить визит к родителям Стоунхарта и исчезнуть из его жизни.

Не помогало. В какой-то момент я все-таки клюнула носом.

И тут же дернулась вместе с лошадью.

Раздалось протяжное, обиженное ржание, а в следующий миг кобыла под нами начала заваливаться на бок.

Я даже испугаться толком не успела – Арчи среагировал первым. Он буквально сдернул меня с седла, одновременно соскальзывая сам, и мы оба кубарем полетели в придорожную траву как раз в тот момент, когда лошадиная туша тяжело рухнула рядом.

Земля больно ударила в бок. В голове звякнуло.

Я пару секунд просто лежала, пытаясь понять, жива ли и все ли части тела при мне.

Когда я наконец смогла перевести дух, Арчи уже был на ногах.

— Тише, тише... — говорил он кобыле неожиданно спокойным голосом, присев рядом. — Ну-ка, красавица...

Я села, морщась, и наблюдала, как он осторожно ощупывал лошадиную ногу. Животное нервно фыркало, но не брыкалось. Видимо, Арчи умел обращаться не только с людьми, которых раздражал.

— Ну? — спросила я, поднимаясь и отряхивая юбку. — Что с ней?

Он ответил не сразу. Еще раз провел рукой вдоль передней ноги, потом очень осторожно попытался помочь лошади подняться.

Та поднялась, даже постояла. И сразу же сильно захромала, почти не опираясь на ногу.

Арчи тихо выругался.

— Кажется, подвернула на камне, — неутешительно сообщил он. — Двоих точно нести не сможет. Да и одного – вряд ли.

Я посмотрела на хромающую кобылу, потом на дорогу, потом на темнеющий край леса.

— И что делать?

— Есть два варианта, — сказал Стоунхарт. — Либо идем пешком, но до заката никуда не успеваем.

Это мне решительно не понравилось.

— А второй?

— Даем лошади нормально отдохнуть, ночуем здесь, у леса, а завтра продолжаем путь.

— В лесу? — переспросила я.

— У леса, — поправил он. — Не так драматично.

— Не хочу.

— Я заметил. Но уверяю тебя: в лесной ночевке нет ничего страшного, особенно если рядом с тобой обученный боевик.

Последнюю часть фразы я благоразумно проигнорировала.

— Дело не в страхе, — сразу предупредила я. — Просто это – задержка.

— А хромая лошадь, по-твоему, не задержка?

Я раздраженно выдохнула.

— Может, она еще разойдется.

— Может, — согласился Арчи тем тоном, которым люди обычно говорят «может, и небо завтра упадет». — Но проверять это верхом на ней я не собираюсь.

Он снова попытался провести кобылу вперед. Та сделала три шага и так жалобно всхрапнула, что даже мне стало ясно: никакого «разойдется» сегодня уже не будет.

Я поджала губы.

Ненавижу, когда обстоятельства побеждают упрямство!

— Ладно, — сказала я сквозь зубы.

— Как приятно слышать разум в твоем голосе.

— Не радуйся. Это не разум. Это безысходность.

Арчи улыбнулся: широко и нагло, совсем как обычно.

— Не бойся, Оливка, — сказал он, стягивая с седла мешок и оглядываясь на темнеющий лес. — Со мной не пропадешь.