Глава 12. Признательная

Арчибальд Стоунхарт

Оливка, конечно, не боялась. Посмотрела на меня как на полного идиота, отобрала мешок и смело потопала вперед, искать подходящую для ночлега полянку.

Мы с лошадью тащились следом и, кажется, оба при этом чувствовали себя одинаково паршиво. Но если у скакуна все ограничивалось проблемами с ногой, то у меня дела обстояли куда хуже. И дело даже не в дурацком похмелье, которое никак не хотело проходить.

Проблема была в мыслях другого рода:

Мне начинала нравиться Оливка. Не в смысле как девушка, а… как моя девушка. Не фиктивная, а вполне себе настоящая.

Нет, постельный интерес у меня к ней тоже имелся, я же не слепой. И не монах. И вообще живой, здоровый мужчина с хорошим вкусом.

Но дело было уже не только в этом – вот в чем беда.

Оливка мне нравилась не как милая дорожная неприятность на день-два, после которой останутся приятные воспоминания, синяк и, возможно, желание повторить. Нет. Она нравилась мне как вполне себе задел на будущее. Серьезный. Опасный. Совершенно неуместный и оттого особенно привлекательный.

Потому что она была… удивительная (для некроманта, конечно).

Фыркала. Ворчала. Смотрела так, будто вот-вот проклянет. Но когда доходило до дела, не пряталась за чужие спины и не делала вид, что это ее не касается. Закатала рукава – и пошла в бой.

Чего стоили те скелеты на кладбище? Я, между прочим, до сих пор не был уверен, что обычная студентка-некромантка вообще должна уметь такое вытворять. А трактир? Этих пьяных шкафов она раскидала по залу так, будто не жизнь им портила, а пыль с мебели сдувала.

Определенно, мама будет в восторге.

Хотя нет. Мама увидит Оливку и решит, что я наконец перестал быть безнадежным.

А сам я… сам я, кажется, уже понял, что мне ужасно нравится эту строптивую некромантку приручать.

Вернее, делать вид, что приручаю. Потому что на самом деле Оливка была из тех, кого не приручишь – разве что убедишь добровольно не кусаться слишком часто.

И все равно занятие казалось мне многообещающим.

— Нашла! — донеслось впереди.

Я очнулся от своих удивительно невоенных размышлений и увидел, как моя потенциально будущая семейная катастрофа стояла на краю небольшой поляны и призывно махала мешком.

Место и правда оказалось удачным: трава пониже, земля посуше, лес под боком, но не вплотную, а до дороги ровно столько, чтобы не слушать ее всю ночь. Красота. Даже костер было где развести.

— Отлично, — сказал я и подвел кобылу к ближайшему дереву. — Ты занимайся своим некромантским уютом, а я – жизненно важными вещами.

— Это какими? — подозрительно осведомилась Оливка, уже опуская мешок на землю.

— Огонь. Еда. Способ не умереть от холода и твоего характера.

— Мой характер идет бесплатным приложением к твоим безумным идеям.

— А вот это, между прочим, особенно щедро с твоей стороны.

Она фыркнула, но спорить не стала. Достала спальник, расстелила его так деловито, будто это было делом королевской важности, но мне все равно понравилось. Никаких лишних ахов, без «ой, как неудобно», без жеманства или кокетства. Надо устроиться – устроилась. Надо ночевать в лесу – будет ночевать в лесу, даже если всю дорогу ворчала.

Я тем временем собрал сухих веток, призвал магию и развел костер. Получилось не с первого раза – в сумерках все почему-то всегда чуть сырее, чем хотелось бы, – но в конце концов огонь занялся, и на поляну лег тот уютный живой свет, который сразу делал любую дурную ситуацию немного терпимее.

Ужин у нас был скромный: сушеное мясо, хлеб и сыр, предусмотрительно прихваченные из трактира. Пир, достойный моей фиктивной супруги и ее подозрительно серьезных талантов.

Мы уселись по разные стороны костра. Лошадь, обиженно вздыхая, щипала траву неподалеку.

Оливка жевала молча. Я тоже молчал секунд тридцать.

Потом решил, что так дело не пойдет. Мы же должны узнать друг друга получше! Раз уж я решил, что мы вместе надолго.

Но разговор, конечно, не клеился. На все мои фразы Оливка отвечала односложно и будто бы нехотя, а на вопросы и вовсе реагировала, совершенно не желая узнаваться получше.

Только я не расстраивался. Беседа – это, как и аппетит, штука наживная. Главное – начать.

— У меня большая семья, — сообщил я, решив быть первым, кто распахнет свою душу навстречу нашему будущему счастью.

Оливка оторвала взгляд от бутерброда и посмотрела на меня. Не без подозрения, стоило признать.

— Поздравляю.

— Спасибо. Это было непросто.

Она закатила глаза, но слушать не перестала. Хороший знак.

— Отец у меня военный. Грозный, прямолинейный и страшно уверенный, что мир можно привести в порядок силой характера и пары хорошо поставленных приказов. Мама считает, что это очаровательно, но недостаточно. Поэтому порядок у нас дома обычно устанавливает она.

На губах Оливки мелькнуло что-то очень похожее на улыбку.

— Я уже начинаю ее уважать.

— Подожди, ты еще не слышала про сестру. Изабель всего десять, а ощущение такое, будто она родилась сразу с планом по захвату мира. Умная, вредная и абсолютно уверенная, что все старшие братья существуют для того, чтобы выполнять ее поручения.

— Звучит знакомо, — буркнула Лив.

— Вот именно. А еще у меня есть старший брат. Он женат, у него сын и двое обаятельных близнецов, которые в теории ангелочки, а на практике – стихийное бедствие в чулочках.

— Близнецы? — переспросила Оливка уже с живым интересом.

— Ага, — подтвердил я. — Когда мы собираемся всей семьей, у нас даже грозные мантикошки прячутся так, что потом еще неделю не найдешь.

Вот тут Оливка наконец оживилась по-настоящему.

— Мантикошки?

Я ухмыльнулся. Попалась.

— А вот это уже действительно интересный вопрос, да? — подогрел я интерес в ее глазах.

— Еще бы! Они же редкие!

Оливия даже мясо отложила на коленки и принялась слушать с таким интересом, что я сразу почувствовал себя невыносимо важным.

— Мать и отец завели своих по отдельности. Давно. Еще до того, как сами решили, что жить порознь скучно и неэффективно. А потом, когда сошлись, их мантикошки тоже внезапно устроили себе семью. В итоге у нас, кроме старших, теперь еще и пять молодых потомков.

— Пять? — в голосе Оливки отчетливо прозвучало то самое восхищение, которое у нее обычно появлялось либо при виде древних костей, либо чего-нибудь столь же ненормального.

— Пять, — подтвердил я с удовольствием. — Шерстяные, хвостатые, ядовитые и убежденные, что весь дом принадлежит им.

— И ты это говоришь так спокойно?

— Я с ними вырос.

— Но они же опасны!

За искреннее опасение в ее голосе я готов был расцеловать наглую некромантку. Увы, пока слишком рано.

— Конечно, — я кивнул с важным видом, решив не уточнять, что домашние мантикошки не опаснее маленьких собачек, моду на которых завели столичные аристократки.

— И их держат дома? — с округленными от шока глазами поинтересовалась Лив.

— Разумеется. Где же еще?

Она посмотрела на меня с таким выражением лица, которое означало одновременно «ты врешь» и «если не врешь, я немедленно хочу это увидеть».

— Покажу, когда доберемся до бухты, — пообещал я.

Оливка на миг замолчала. Долго вертела в пальцах кусок хлеба, потом все-таки тихо спросила:

— А они правда... ручные?

— Смотря для кого, — честно сказал я. — Для своих – вполне. Для чужих – как повезет. Но тебя, думаю, не съедят. По крайней мере, не сразу.

— Очень обнадеживает.

— Я стараюсь.

После этого она вдруг притихла снова. Не настороженно, как раньше. Просто ушла куда-то в свои мысли. Смотрела в костер, и лицо у нее стало мягче, будто от теплого света и разговоров о доме в ней что-то дрогнуло.

Я подождал немного и все-таки спросил:

— А у тебя?

Лив подняла глаза.

— Что – у меня?

— Семья.

Оливка не ответила сразу. Я уже решил, что полез не туда, когда она все-таки сказала:

— Мама. И братья с сестрами. Нас много.

— Сколько?

— Пятеро младших, — отозвалась она, и на губах ее появилась короткая, почти удивленная улыбка. — Дома всегда было шумно. Если кто-то не плачет, не орет и не бегает, значит, либо все умерли, либо просто спят.

— Прекрасная система оценки обстановки.

— Работала безотказно.

Она рассказывала коротко, без лишних подробностей, но я все равно слышал в голосе то, что не пряталось за словами.

Тоску.

Не жалость к себе и не драму. Просто тихую, упрямую тоску по своему шумному, трудному дому.

— Ты скучаешь? — спросил я мягче, но не уловил в девушке никакого отклика, поэтому предположил и другое: — Или дело не только в этом?

Оливка помолчала немного и пожала плечами.

— Скучаю, конечно. Но... в целом я даже рада, что сейчас одна.

— Почему?

Она посмотрела в огонь.

— Потому что одной проще.

Я не удержался и фыркнул.

— Вот уж нет.

— Это почему еще? — тут же нахохлилась боевая некромантка.

— Потому что всегда хорошо, когда рядом есть кто-то, на кого можно положиться.

Она тут же вскинулась:

— Например, боевик, который врывается ночью в чужое окно?

— Например, он.

— Прекрасный пример надежности!

Я не оскорбился. Только улыбнулся шире и напомнил:

— Между прочим, я тебя уже не раз спасал.

— А до этого не раз втягивал в неприятности.

— Зато не давал скучать, — подмигнул я.

Оливия вздохнула, но на этот раз решила обойтись без язвительных комментариев.

Я же чуть подался вперед и сказал уже совсем честно:

— Я вот, например, безумно рад, что рядом со мной есть одна некромантская Оливка.

Она вскинула бровь.

— Надо же, какая честь.

Остроумие в реплике было на месте. А вот злости почти не было.

И улыбалась Лив уже не так, как раньше. Не так, будто хотела цапнуть. Просто... улыбалась. Самую малостью, но мне и этого хватило.

Моя Оливка просто еще не поняла, как ей повезло со мной.

Ну ничего.

У нее еще будет время это осознать.