— Все в порядке, — сказала Луиза. — Там правда не так уж много барахла. Но спасибо.

— Если что — только скажи, — кивнула Мерси.

— И не отдавай Марку ни цента, — бросила Констанс.

— Да не продает она его! — рявкнула тётя Хани.

— Проще всего продать, — вздохнула Мерси. — Деньги поделить куда проще, чем дом. Я видела слишком много семей, перегрызшихся из-за наследства.

— Продашь дом, и кто-нибудь тут же его снесет, чтобы отгрохать уродливую домину, — бросила тётя Хани Луизе. — Ты этого хочешь для места, где выросла?

— Сначала нужно взглянуть на завещания, — попыталась перевести тему Луиза.

— Старый район уходит в прошлое, — попробовала объяснить Мерси. — Дома застраиваются, нравится нам это или нет.

— Моя сестра хотела, чтобы эта земля осталась в семье, — чеканила тётя Хани.

— Потому что она будет только дорожать, — парировала Мерси. — Им стоит продать сейчас, пока пузырь не лопнул.

— Не время для таких разговоров, девочки! — призвала к порядку тётя Гейл. — Их тела еще даже земле не преданы.

Констанс выпрямилась.

— Марк пришел, — сказала она.

Все умолкли и уставились на крыльцо. Тяжелые шаги заставили дрожать деревянные ступени. Луиза оказалась абсолютно не готова. Ей не хотелось видеть его так скоро. Она залпом осушила полстакана вина. Стало чуточку легче. Сетчатая дверь распахнулась, и на пороге возник силуэт Марка. Луиза попыталась взять себя в руки. Он постучал по дверному косяку уже одновременно с тем, как вошел.

— Привет, народ, — буркнул он.

— Ой, кто пришел! — расплылась в улыбке Мерси и кинулась обнимать его.

Тётя Гейл и Констанс последовали её примеру. Луизу поразила эта способность мгновенно переключать эмоции.

— Твоя мама была таким светлым человеком, — сказала тётя Гейл, целуя его в щеку. — Вечно в делах, вечно на ногах. Её кукольная миссия была не по мне, но ей подходила. А твой отец был просто святым.

Луиза была благодарна кузинам за то, что они приняли его с теплом, сбили с него спесь и дали ей передышку. Они усадили Марка в общий круг, и тот нагнулся, чтобы клюнуть тётю Хани в щеку.

— Опоздал, — проворчала она.

Марк кивнул Луизе. Она кивнула в ответ. Он завалился на диван, на место Мерси.

— Вина будешь? — спросила Мерси.

— И побольше, — ответил Марк.

Мерси налила. Протягивая руку за стаканом на кофейном столике, Марк зацепился взглядом за смятые свидетельства о смерти, торчавшие из сумки Луизы. Луиза заметила, как он на мгновение замер, а затем усадился поудобнее и сделал внушительный глоток. Она решила не тянуть резину.

— Нам нужно обсудить произошедшее, — сказала она.

Тётя Хани тут же вмешалась.

— Много болтаешь, — отрезала она и повернулась к Марку. — А теперь слушай меня внимательно, парень: вы не будете выбрасывать родителей в море.

Марк снова приложился к стакану. Все следили за тем, как качается его кадык. Когда он опустил стакан, пыл из него, казалось, полностью вышел.

— Я не Луиза, — сказал он. — Не собираюсь со всеми воевать.

— Ваши родители будут отпеты в пресвитерианской церкви Маунт-Плезанта, как того хотела твоя мать, — произнесла тётя Хани. — Ее похоронят в Стуре рядом с братом и родителями, а потом мы устроим поминки здесь.

— Пышные похороны помогают пережить горе, — вставила тётя Гейл.

— Кому угодно, только не мне, — огрызнулся Марк. — Я хотел устроить что-то особенное… звонил в БХК…

— У тебя был шанс, да ты его упустил, братишка, — отрезала Констанс. — Надеешь костюм, придешь в церковь и будешь вести себя как взрослый человек.

Марк уставился в свой стакан. Насупился, но спустя секунду лишь пожал плечами.

— Ладно, — буркнул он.

— Гейл, — скомандовала тётя Хани, — мне нужно, чтобы ты вернула мой кофейный титан из «Лаи Гевенс».

— Я приготовлю амброзию, — предложила Констанс.

— Это тебе не свадьба, — осадила тётя Хани. — Никакой амброзии. Сделаем масляный кекс, ирисковый торт и печенье.

— Сколько народа ждем? — спросила Констанс.

— Человек сотню, не меньше, но точно узнаем завтра, — ответила тётя Хани. — Гейл, набери Лусси Миллер, скажи, что нам нужно два вида сэндвичей: с яичным салатом и с пименто-сыром.

— А горячее что? — спросила Мерси.

— Я пожарю курицу, — отрезала тётя Хани.

— Мама, это же столько хлопот! — ахнула тётя Гейл.

— Моя невестка и ее муж не уйдут отсюда, накормленные покупной дрянью, — отчеканила тётя Хани. — Будь жива миссис Мак — другое дело. Но она давно в мире ином.

— О, ее курица была божественной, — вздохнула тётя Гейл.

— А кто такая миссис Мак? — спросил Марк.

— Миссис Мак работала в том самом «Пигли-Вигли» на улице, где теперь выстроили эти жуткие кондоминиумы, — пояснила тётя Хани. — В кулинарии. Жареная курица у нее получалась лучшей в городе. Ни одни похороны в Чарльстоне без нее не обходились. Единственная покупная еда, которую можно подать на стол и не сгореть от стыда.

— А мне всегда больше нравилась курица тёти Флоренс, — вставила Мерси.

— Флоренс вымачивала её в пахте, — пояснила тётя Хани. — А у миссис Мак была классическая жареная.

Луиза слушала и не верила своим ушам. Они действительно всерьез спорят о нюансах готовки двух женщин, давно истлевших в земле? Ей казалось, что она попала в параллельный мир.

— Моя мама отлично жарила курицу, — подал голос Марк, и в комнате воцарилась неловкая пауза.

— Долей-ка мне вина, — попросила тётя Хани Мерси.

Констанс уткнулась в телефон. Тётя Гейл уже открыла рот, но передумала и лишь сделала глоток из стакана. Марк продолжал, ничего не замечая.

— Мне всегда нравилось, что у нее получалось по-особенному, — произнес он. — С миндалем и каджунскими специями. Это был какой-то семейный рецепт?

Какой еще семейный рецепт? — подумала Луиза. Семьи Мэнсона?

Их мать абсолютно не умела готовить. К кухонной плите она подходила так, словно была сапером перед взрывателем. Ей требовался таймер, чтобы банально отварить макароны, рис у нее вечно выходил либо склизкой кашей, либо углистой коркой, а чаще и тем и другим сразу, запеканки разваливались… Однако культ южной матери-хранительницы очага требовал кормить семью домашней едой. И мать отвлекала внимание от своей кулинарной бездарности, осваивая диковинные рецепты из глянцевых журналов. Марк и Луиза выросли на жирной картофельной мусаке, кабачковых оладьях с ядреным запахом разрыхлителя, обугленном чили с горьким шоколадом и салатах, залитых черничным уксусом и баночным банановым маслом. Женщины из родни говорили о маминых «кулинарных экспериментах» со скорбным шепотом, с каким обычно говорят о терминальной стадии рака.

— Твоя мама всегда шла своей дорогой, — аккуратно произнесла тётя Хани.

— Вот именно! — подхватил Марк, ничего не замечая. — Мне всегда казалось крутым, что она подает на День благодарения капустный салат со сметаной или запеканку с тунцом вместо всей этой традиционной мутотени.

Луиза посмотрела на то, как он защищает мамину стряпню, и вдруг поняла, насколько они были похожи. Он, как и мать, обожал театр, жил в Чарльстоне, вырос среди ее кукол, от которых Луиза всю жизнь пыталась сбежать. Ей захотелось протянуть ему оливковую ветвь. Не надо им враждовать.

— Слушай, Марк, — позвала Луиза, и все облегченно перевели на нее взгляд. — Ты можешь сам организовать похороны.

— Лулу… — попыталась возразить тётя Хани.

— Нет, — твердо сказала Луиза. — Марк понимает, чего хотела бы мама, лучше любого из нас. Пусть он этим и занимается. Если он считает, что их нужно кремировать, — значит, кремируем. Если у него есть мысли по поводу службы — пусть все спланирует.

— Служба будет в церкви! — отрезала тётя Хани.

Луиза поднялась с места.

— У меня был тяжелый день, я, пожалуй, пойду, — закрыла тему она.

Она посмотрела на Марка через кофейный столик, и где-то в его чертах — за партачными татуировками, жидкими волосами и оплывшими щеками — угадала того самого мальчишку, с которым выросла.

— Не нужна мне твоя подачка, — огрызнулся он, так и не сумев сбросить ежиную колючесть.

— Ты справишься лучше меня, — спокойно ответила она. — Доброй ночи.

Марк просто не умел воевать с тем, кто отказался от боя. В душе у Луизы установился неожиданный покой.

— Ну… — замялся он. — Ладно. Круто.

— Оставайся на ужин, — попросила тётя Хани с искренней досадой. — Нам тут два дня еду носят. У меня есть сырная запеканка из методистской церкви, там сверху даже выложили крестик из сырных шариков, могу разогреть.

— Я, пожалуй, просто позвоню Поппи и лягу спать, — отказалась Луиза.

— Я провожу, — предложила Констанс.

Они сошли с крыльца и шагали по двору. По всей этой улице на Ив-оф-Палмс заезжие богачи и городские законники навыстраивали герметичных стеклянных кубов и ураганоустойчивых мак-особняков. Старый пляжный дом тёти Хани выглядел среди них настоящим замком с привидениями. Едва ли не единственный сохранившийся оригинальный дом на всем острове Палмс, он представлял собой массивное нагромождение потемневших белых досок с жестяными наличниками, подпираемое креозотовыми сваями над песчаным двором, поросшим репейником. Когда тётя Хани умрет, подумала Луиза, кто-нибудь просто снесет этот дом к чертям и выстроит на его месте очередной пластиковый мак-особняк.

— Ты правда позволь Мерси помочь с домом, — сказала Констанс.

— Все в порядке, — ответила Луиза. — Там правда не так много вещей.

— Я не про уборку. Ты в курсе, что она главный риелтор в Маунт-Плезанте? Она могла бы оценить дом.

Луиза удивилась. В ее представлении кузины оставались девчонками тёти Гейл, а их работы казались лишь взрослыми играми.

— И сколько она берет за такое? — спросила Луиза.

В ранних сумерках Констанс пристально посмотрела на нее.

— Лулу, мы же семья.

Она шагнула вперед и обняла Луизу. Луиза по привычке замялась и хотела отстраниться, но Констанс сжала её сильнее, пока Луиза не сдалась. Вся тяжесть на миг покинула её тело, и она позволила кузине удержать себя.

Спустя минуту они разом разомкнули объятия и поглядели друг другу в лица. Констанс мягко заправила прядь волос Луизы за ухо.

Почему мы так редко виделись? Почему я позволила себе отдалиться от этих амазонок, этих богинь, этих девчонок — от своей семьи?

— Ты как? — тихо спросила Констанс.

— Не знаю, — честно ответила Луиза. — Вроде нет. Или да?

— Я знаю, между тобой и Марком кошка пробежала, — сказала Констанс. — Но вам нельзя становиться чужими из-за денег.

— Да делить-то толком нечего, — отмахнулась Луиза. — Этот поезд давно ушел. Просто мы оба привыкли держать дистанцию.

— От семьи дистанцию не держат, — отрезала Констанс. — Он твой брат.

— У вас с Мерси всё иначе, — возразила Луиза. — Она нормальная.

— Мерси — тот еще фрукт, — рассмеялась Констанс. — Я как-то две недели носила магнит в трусах, лишь бы она отвязалась, потому что она задвигала про выравнивание моего биополя. Так что Марк ничуть не страннее прочих в нашей семейке.

Это заявление заставило Луизу опешить. Она никогда не считала свою родню странной. Неужели со стороны они кажутся психами?

— По-моему, мы не страннее любых других людей, — неуверенно произнесла она.

— Уж поверь мне, — ухмыльнулась Констанс. — У вас у всех причуд хоть отбавляй.

## Глава 6

«Мы не странные».

Луиза ехала с острова Палмс, без конца повторяя себе эту мысль.

«Моя семья не странная».

Ну ладно, куклы. И брат уверенно двигался к статусу местного чудака, что было неприятно, зато сама она выросла вполне нормальной. Да и мама была нормальной — насколько может быть нормальной женщина, покупающая за раз семьдесят ярдов пряжи для кукольных волос. А уж отец и вовсе воплощал собой само понятие нормы. Он никогда не дарил подарков, предпочитая отдавать деньгами: как экономист, отец искренне верил, что человек сам в состоянии выбрать для себя максимально полезную вещь. Разве это не самый типичный отцовский подход?

«Мы не странные».

Чьи-то матери звонили в церковные колокола, чьи-то пели в хоре, а ее мать вела “христианскую кукольную миссию” — и это занятие поддерживало ее в тонусе вплоть до того дня, пока отцу из-за травмы лодыжки не пришлось уйти на пенсию. На самом деле куклы приносили неплохой доход, так что все эти мамины мастерские, сценарии и продвижение собственного проекта имело куда больше смысла, чем увлечения ее ровесниц, резавшихся в бридж, наблюдавших за птицами или наматывавших бесконечные мили на тренажерах SoulCycle.

Она съехала с острова Салливана на мост Бена Сойера и смотрела, как над болотами по обе стороны дороги гаснет вечерний свет, сгущаясь из темно-фиолетового в непроглядную темень, и думала:

«Мы такая же обычная семья, как и все остальные».

Мать с отцом не были жестокими людьми, не пили, не изменяли друг другу и не устраивали скандалов с хлопаньем дверей. Они были самыми рядовыми родителями — такими же, как миллионы других по всей стране: ходили на детские спектакли и концерты хора, возили детей на футбол и плавание, сопровождая их в поездках с герл-скаутами, и присутствовали на выпускных экзаменах.

Отец отличался молчаливостью, зато умел вовремя заземлить витавшую в облаках мать. Марк в подростковые годы был настоящим кошмаром, но ведь многие мальчишки сходят с ума под действием гормонов. Они с Марком не общались — и вовсе не из-за глубокой психотравмы, а просто потому, что были слишком разными людьми с совершенно разными приоритетами. Как он и сказал, они пятнадцать лет делили одну ванную, но это не обязывало их оставаться лучшими друзьями до гробовой доски.

Мать всегда испытывала потребность находиться в центре внимания, однако это объяснялось тем, как прошло ее детство. Да и была у нее другая сторона. Луиза вспомнила, как однажды отец вел машину по пути из аэропорта под ритмичный стук стеклоочистителей и сказал: