— Скорее всего, мама покажется тебе немного подавленной, когда увидишь ее. К завтрашнему дню все пройдет.

— Что натворил Марк? — спросила тогда Луиза.

— Брат тут ни при чем, — ответил отец, сжав руль в положении «десять и два» и не сводя глаз с дороги. — На маму временами просто находят темные дни. Ты ведь не помнишь бабушку с дедушкой. Они рано ушли, но их тень до сих пор длинна. Иногда она ее накрывает.

Луиза знала: после смерти Фредди дедушка с бабушкой перебрасывали маму из дома в дом, будто никому не нужный кекс, который передаривают на Рождество. Сначала сбыли её в глушь к дяде Артуру, потом к тёте Хани на побережье, а затем к любому, кто соглашался её приютить. В семь лет маме Луизы пришлось научиться приспосабливаться к любым условиям. Она научилась быть милой, сообразительной и всеми любимой. Мать побывала в роли «особенной гостьи» в стольких семьях, что привыкла считать нахождение в центре внимания абсолютной нормой.

Затем умер дедушка. Здание его химчистки загорелось, и когда он бросился внутрь за кассовым аппаратом, на него обрушился потолок. Нэнси тогда исполнилось одиннадцать. После этого бабушка перестала выходить из дома — разве что в церковь — и заставила Нэнси ухаживать за собой, пока сама не скончалась четыре года спустя, преждевременно состарившись от горя после потери сына и мужа.

Ночь сгустилась за стеклами машины Луизы, и тишина стала невыносимо давящей. Ей хотелось позвонить Поппи по видеосвязи. Хотелось включить радио. Только бы не проезжать снова тот перекресток, где погибли родители.

Она повернула налево на Сент-стрит, решив мимоходом проверить дом и убедиться, что всё спокойно, а потом срезать через Старую Деревню, не выезжая на Коулман-бульвар. Луиза миновала всё те же деревья, знакомые с самого детства; знак «Стоп» в конце квартала, за который им в детстве строго запрещалось ходить без взрослых; затем участок, где раньше рос огромный кактус, а теперь возвышался новый безликий особняк; отреставрированный старый дом Эвереттов; дом Митчеллов, купленный новой семьей, с надстроенным вторым этажом; и, наконец, снесенный дом Темплтонов, на месте которого кто-то возводил сразу два коттеджа.

— Продавать дом будете? Цены-то в районе взлетели до небес.

Едва отцу исполнилось семьдесят, Луиза усадила его за стол, чтобы обсудить завещание. Продажа дома и раздел денег пополам между ней и Марком выглядели разумно, однако отец опасался, что Марк спустит свою долю на очередную авантюру: поиски сокровищ, змеиную ферму, мексиканскую фабрику рождественских елок или любую другую бредовую идею, которая покажется ему легким путем к богатству. Луиза предложила план: оформить все на нее и сделать ее душеприказчиком. Она продаст дом, а долю Марка переведет в трастовый фонд. Брат, конечно, посходит с ума для приличия, но успокоится, как только начнет получать регулярные ежемесячные выплаты. К тому же это давало неплохую налоговую скидку — а отец боготворил налоговые скидки.

— И сколько за него просят?

Много. Любой житель Маунт-Плезанта знал, что за дом с четырьмя целыми стенами и крышей, которая толком не протекает, можно запросто выручить полмиллиона долларов.

— Ничего себе, полмиллиона!

Луизе не хотелось думать о деньгах сразу после гибели родителей, но мысли сами собой уносили ее к будущему Поппи: дом побольше, настоящий двор, где можно завести собаку, а может, даже еще один ребенок… братик или сестренка для Поппи.

— Ну уж нет.

Она видела, во что превратились их отношения с Марком, и поклялась, что с Поппи такого не допустит. Она видела, какую травму нанесла маме смерть брата, хотя тот погиб более шестидесяти пяти лет назад. Братья отца терпеть не могли ее мать, и возникший из-за этого раскол заставлял отца всю жизнь чувствовать себя ущербным. Им с Марком уже поздно становиться настоящими братом и сестрой, но наступать на те же грабли с Поппи она не станет. Одного ребенка вполне достаточно. Но родительский дом способен обеспечить Поппи достойное будущее. Он может…

Телевизор снова работал.

Луиза ударила по тормозам, и «Киа» с визгом замерла посреди улицы. Сквозь задернутые шторы большого окна гостиной пульсировал и мерцал синеватый свет. Внутри кто-то был.

Луиза погасила фары и подкатила ближе. Бесшумно прихлопнув дверцу машины, она двинулась вперед, не сводя глаз со штор, за которыми плясали отсветы. Взобравшись на крыльцо, она потянула на себя входную дверь, но Марк снова ее запер. Тогда она пробралась на задний двор и дернула защелку на гаражной двери — тоже заперто. Заглянув сквозь раздвижные стеклянные двери столовой, Луиза заметила, как отсветы экрана ползут по ковровой дорожке в коридоре, однако разглядеть, кто там находится, не сумела.

Ведь она же лично выключила телевизор из розетки! Кто-то забрался в дом — скорее всего, кто-то из соседей с запасным ключом, — снова его включил и теперь просиживает штаны в отцовском кресле. Это разозлило ее. Пусть убираются отсюда к черту! Луиза осмотрела замок гаражной двери, но вскрыть такой ей было не под силу: защитная деревянная планка не позволяла отжать язычок обычной пластиковой картой. Придется действовать грубой силой.

Она нашла осколок Берлинской стены, привезённый отцом из поездки в Германию, подняла его обеими руками и приставила острым концом к центру стеклянной панели над дверной ручкой, и слегка надавила. Стекло с легким звоном высыпалось из рамки. Она затаила дыхание и прислушалась. Ни один свет не зажёгся, ни одна соседская собака не залаяла, из дома не доносилось ни звука. Обернув рукав вокруг руки, она просунула её в пустой проём окна, открыла дверь гаража изнутри и шагнула внутрь.

Бесшумно спустившись по трём ступеням, она оказалась на кухне.

Из гостиной донёсся женский голос:

«…Кукольная пижама-пати здесь, на HSN, а с нами этот замечательный Молитвенный Мальчик-Кукольник от Ли Хэмилтон. Я посажу его себе на колени, чтобы вы могли оценить его размеры…»

Луиза медленно протянула руку и взяла молоток, оставленный ею на кухонном столе. Взвесив его в ладони, она крадучись направилась к столовой в полуприседе; мышцы бёдер ныли, а взгляд сканировал мерцающий синий свет в переднем коридоре в поисках человеческого силуэта.

«…приглашение в волшебный мир Ли Хэмилтон, и вы видите этого маленького мальчика, молящуюся куклу, он молится о прощении всех своих ошибок, пожалуйста, простите их, все до единой…»

Луиза заставила себя сделать последний рывок: быстро прошла из столовой в коридор и ступила на ковёр в гостиной.

— Эй! — крикнула она, надеясь напугать незваного гостя, кем бы он ни был.

В кресле сидел Папкин и смотрел телевизор; пульт лежал рядом с ним.

Песня, которую она не вспоминала уже много лет, вдруг зазвучала у неё в голове:

«Папкин здесь! Папкин здесь!

Все смейтесь! Все радуйтесь!»

Она оборвала песню, заставила её замолчать.

Папкин сидел в кресле её отца и смотрел телевизор. Любимая мамина кукла — та, что она брала с собой повсюду, та, с помощью которой рассказывала библейские истории юной аудитории, та, ради которой освоила искусство чревовещания, та, что читала Марку и Луизе сказки на ночь, та, что была в её жизни ещё до их появления, та, что досталась ей в наследство от собственного детства, та, которую она любила больше, чем их самих.

Та, от которой Луизу пробирала дрожь. Та, которую она ненавидела сильнее всего на свете.

Папкин был красно-жёлтой перчаточной куклой с двумя короткими тряпичными ножками, болтающимися спереди, и двумя маленькими выступами вместо рук. Его мелово-белая пластиковая голова украшена широким улыбающимся ртом и крошечным курносым носом; он косил своими большими глазами, словно готовился к какой-нибудь пакости. Рот и глаза были обведены жирными чёрными линиями, а одет он был в красный костюм с остроконечным капюшоном и жёлтым животом. Сидя здесь, в темноте, озарённой лишь мерцанием экрана Home Shopping Network, он выглядел так, будто выполз прямиком из кошмара.

Луиза ненавидела Папкина, но сейчас снова боялась его, как в детстве: как он мог двигаться? Как оказался в этом кресле?

«Марк».

Конечно. Спина расслабилась, хватка на рукояти молотка ослабла. Марк пришёл после её ухода, увидел кукол в гараже и всё это подстроил. Он знал, как сильно она ненавидит Папкина, знал, что она рано или поздно вернётся, и решил её попугать.

Она включила свет в коридоре. Одна из лампочек перегорела. Отец всегда менял их сразу же, как только они выходили из строя, но, должно быть, начал отставать от графика из-за больной лодыжки.

«…эта кукла действительно возвращает меня в детство, дарит то тёплое, безопасное чувство, что всё будет хорошо…»

Она потянулась за пультом, чтобы выключить телевизор, но остановилась. Лучше оставить всё как есть и не говорить Марку ни слова. Она не доставит ему такого удовольствия. Пусть сходит с ума, гадая, видела она это или нет.

Сидя в отцовском кресле, Папкин выглядел так, словно дом принадлежит ему. Казалось, он здесь куда более уместен, чем сама Луиза. Рядом с ним она чувствовала себя посторонней. Ещё бы: ведь ей пришлось разбить окно, чтобы попасть внутрь. А Папкин жил здесь задолго до того, как Марк и Луиза появились на свет. Он знал их маму с семи лет. Он путешествовал с ней на все выступления, пока дети ждали её дома.

Луиза ненавидела его.

Прежде чем передумать, Луиза пошла на кухню и достала из-под раковины пластиковый пакет. Вернувшись в гостиную под пристальными взглядами кукол, она сгребла Папкина в пакет и крепко завязала его. Затем вынесла в гараж и под взглядами сидевших на полке кукол Марка и Луизы открыла мусорный бак и швырнула Папкина внутрь.

Если Марк спросит, где Папкин, она просто скажет, что понятия не имеет. Пусть ломает голову. Выключив телевизор и свет, она заперла дом — все это время куклы не спускали с неё глаз.

* * *

Вернувшись в отельный номер, она заперла дверь на дополнительный замок, включила везде свет, заглянула во все шкафы, проверила под кроватью и только после этого набрала Иэна.

— Привет! — ответил Иэн, застигнутый врасплох. — Не думал, что ты позвонишь.

Он повернул экран: — Поппи? Хочешь увидеть маму?

Поппи никого не хотела видеть. Иэн развернул телефон, чтобы Луиза могла разглядеть дочку: та свернулась калачиком в кресле в углу гостевой спальни в горном доме его родителей. Поппи выглядела настолько несчастной, будто страдала уже так долго, что забыла, чего вообще хочет. От её опухшего лица и заплаканных щек у Луизы сжалось сердце.

— Привет, зайка, — сказала она, изо всех сил стараясь звучать бодро. — Как там дедушка с бабушкой?

В ответ — тишина.

— Тебе нравится в горах? Там холодно?

Ничего.

— Ты поужинала?

После долгой паузы Иэн произнес: — Она сидела за столом, но ничего не ела.

— Главное, что она слышит меня, — сказала Луиза. Собрав в кулак всю материнскую волю, она придала голосу самый жизнерадостный тон: — Хочешь, я прочитаю тебе сказку?

Поппи покачала головой. Луиза почувствовала, что они хотя бы наладили контакт.

— Хочешь что-нибудь сказать маме? — спросила Луиза. — Можешь спросить о чем угодно. Расскажи, что у тебя на душе.

Поппи начала теребить штанину леггинсов — она всегда так делала, когда хотела сказать что-то важное. Наконец она подняла глаза.

— Я не хочу отмечать день рождения в этом году, — прошептала она едва слышно.

— Это еще почему? — спросила Луиза. — Ты не хочешь торт, подарки и увидеть всех своих друзей?

Поппи отрицательно покачала головой.

— Мне исполнится шесть, — сказала она.

— Все верно, — ответила Луиза. — А потом будет семь, восемь…

— Я не хочу, — повторила Поппи.

— Но когда тебе исполнится шесть, ты пойдешь в настоящую школу, — ласково возразила Луиза. — Там будет так весело!

— Не хочу, — стояла на своем Поппи.

— Ты найдешь новых друзей, — сказала Луиза.

— Я хочу, чтобы все оставалось как сейчас, — сказала Поппи.

— А когда ты вырастешь, мы, может быть, заведем собаку, — выпалила Луиза, вовсе не планируя никакой собаки, но любая безобидная ложь была хороша, лишь бы разговорить Поппи.

— Нет, — ответила Поппи.

— Не хочешь собаку?

— Нет.

— И день рождения не хочешь?

— Когда я вырасту, — произнесла Поппи, — вы с папой умрете. Я не хочу, чтобы вы умирали.

И она снова зарыдала.

— Луиза, — глухо раздался за кадром уставший голос Иэна.

— Поппи, зайка, ну не плачь, — беспомощно пробормотала Луиза за три тысячи миль. — Мы не умрем.

Камера качнулась, и в кадре появилось лицо Иэна крупным планом.

— Ложь только делает хуже, — жестко сказал он.

— Извини, — ответила Луиза, — я просто…

— Не надо было говорить ей про родителей, — отрезал он. — Она устала. Поговорим завтра.

— Подожди… — успела выдохнуть Луиза.

Он сбросил звонок.

«Я не плохая мать».

Луиза приняла горячий душ. Она пыталась думать о чем угодно, только не о Поппи — одинокой, несчастной, до смерти напуганной мыслью о гибели родителей, и о том, что во всем этом была ее вина.

«Что Марк вознамерился устроить на похоронах?»

Эта мысль пришла ей в голову перед самым сном. Что такого важного он собрался планировать? Исполнительский номер с «Stairway to Heaven» на волынке? Она вспомнила, что он обронил аббревиатуру БХК, и тогда это звякнуло где-то в памяти, а теперь до нее дошло, словно она никогда и не забывала:

«Братство христианских кукольников».

Сколько ужинов она провела в детстве, ковыряя кусок гавайского киша с ананасами и слушая мамины рассказы о свежих скандалах в «старом добром БХК»? Была еще мамина подруга Джуди, которая непрерывно смеялась над собственными шутками и представлялась как «главный кукловод БХК». Марк, вероятно, пригласит ее и целую ораву кукольников на похороны толкать речи. До того как вылететь из Бостонского университета, Марк всегда обожал маминых кукол, а после этого ему вообще мало что нравилось. В детстве он даже любил Папкина, хотя Луиза знала: Папкин ненавидел их обоих. Особенно ее. И теперь она выбросила его, и он будет так взбешен, и…