— Стой! — задыхаясь, прохрипел он.

— Сам стой! — взвизгнула она.

Бумага выскальзывала из окровавленных пальцев. Гербовые бланки расползались по швам.

— Ты же их порвешь! — заорала она.

Из-за плеча Марка Луиза заметила одного из рабочих Роланда: тот поднял смартфон. Луиза молитвенно понадеялась, что он не ведет съемку. Камера телефона плавно сместилась вслед за их барахтаньем. Черт, он снимал видео!

Марк был гораздо сильнее. Он вот-вот вырвет документы, выставит её ни с чем, поедет на побережье и развеет прах родителей над волнами… Нормальные люди так себя не ведут! Всё, чего она желала, — чтобы он остановился, перевел дыхание и разделил с ней это горе по-человечески, как положено. Так, как нужно ей. Кулаки судорожно сжались, а пачка подвинулась еще на дюйм. Плотно спрессованные волокна бумаги трещали.

Собрав остатки сил, Луиза подалась вперед, накопила во рту слюну и со всей дури плюнула Марку прямо в лицо. Взвесь мелких капель брызнула ему в глаза, Марк в ужасе отпустил пачку и обеими руками стал вытирать лицо.

Луиза метнулась в сторону и рванула к дому. Заскочив на бетонную площадку крыльца, она развернулась, судорожно прижимая спасенные бумаги к груди. Марк в бешеном исступлении мчался через газон.

— Так, все, хорош! — Роланд Агуттер преградил Марку дорогу, заставив того замереть. — В семейные разборки мы не влезаем.

— Нет у нас никаких разборок! — заорал Марк.

— Залог остался у меня, — твердо произнес Роланд, — так что вы ничего не теряете, но раньше вторника мы сюда не вернемся. Как раз хватит времени, чтобы уладить ваши семейные дела.

— Нет у нас никаких дел! — гаркнул Марк, косясь на Луизу.

Пользуясь присутствием посторонних, Луиза начала боком пробираться к машине, укрываясь за массивной спиной Роланда Агуттера.

— Сколько вы хотите прямо сейчас? — Марк нервно вытащил бумажник, обращаясь к Роланду. — Я заплачу любую сумму!

Роланд Агуттер широко разинул рот и ткнул пальцем в потемневший передний зуб.

— Знаешь, как у меня появился этот мертвый зуб? — спросил он. — Влез в чужую семейную разборку.

— До вторника! — крикнула Луиза, проскользнув за спиной Роланда Агуттера, и сиганула к своей машине, пока Марк делал рывок в её сторону.

На ходу выхватив ключи и укрывшись за корпусом «Киа», Луиза нажала кнопку снятия с сигнализации. Марк уже вцепился в ручку пассажирской двери, когда Луиза юркнула на водительское сиденье, захлопнула дверцу и мгновенно вдавила кнопку центрального замка. Замки с щелчком заблокировались аккурат в тот момент, когда Марк начал с остервенением дергать ручку.

Луиза не удержалась. Она прильнула к пассажирскому стеклу, уставившись прямо в багровое, налившееся злобой лицо Марка, и…

## Глава 5

— Я ему сказала: «Выкуси!» — призналась Луиза присутствующим. — Ну и средний палец, кажется, показала. У меня словно затмение нашло. Но если бы я не заявилась, он выкинул бы все подряд, даже мамины и папины вещи.

Луиза посмотрела вниз на смятые свидетельства о смерти, торчащие из её сумочки. Краем глаза она наблюдала за кузинами, Констанс и Мерси, их матерью, тётей Гейл, и, наконец, матерью тёти Гейл — тётей Хани. Она ждала, пока они вынесут свой приговор.

— Конченый отморозок, — заявила Констанс.

— Выбирай выражения, — предостерегла тётя Гейл.

Все ждали, что скажет тётя Хани. Она пережила весь свой век и не собиралась сдавать позиции. До сих пор красилась в блондинку и каждое утро накладывала полный макияж. На каждом пальце красовалось по кольцу, хотя ей приходилось смазывать опухшие суставы вазелином, чтобы надеть их.

— Это мой дом, — отрезала тётя Хани, — и я не хочу слышать слово «отморозок», когда на самом деле имеют в виду «придурок». И тебя это тоже касается, Гейл. Говорите что думаете или проваливайте.

— Марк — конченый придурок, — поправилась Констанс.

Спорить никто не стал. Луиза попыталась расслабиться. Ей была ненавистна сама мысль об утрате контроля, но, может, она и правда перегнула палку? Тётя Хани тяжело вздохнула.

— А ведь он был таким талантом, — произнесла она.

Луиза вспомнила школьные спектакли Марка. Был он талантлив или нет — вопрос спорный, но выходил на сцену постоянно. Мать была вне себя от счастья, что Марк, как и она сама, увлекся театром. Она репетировала с ним, когда тот получил роль Простачка в «Белоснежке и семи гномах», хотя у Простачка вообще не было слов. Она не пропустила ни одного показа и постоянно давала советы. Всей семье приходилось наряжаться на его премьеры так, словно их ждал светский раут.

— Он покатился по наклонной, как только бросил Бостонский университет, — заметила Мерси. — Одна моя знакомая говорила, что в БУ только и делают, что бухают и торчат.

— Я знаю, что такое наркотики, — отозвалась тётя Гейл, худая и костлявая. Она сидела на самом краю стула, словно цапля, сложив руки на коленях. На её черном свитере золотом было вышито «Слава Ему».

— Неужели мама сидит на наркоте? — спросила Констанс с наигранным ужасом.

— Если у кого-то есть наркотики, делитесь! — рявкнула тётя Хани.

Мерси и Констанс расхохотались вместе с бабушкой. Тётя Гейл нахмурилась. У всех у них были одинаковые тяжелые челюсти и острые подбородки, точно как у матери Луизы, одинаковое изящное телосложение (кроме Констанс — и в кого она такая уродилась?) и одинаковое чувство юмора. Луиза опасалась, что без мамы все станет чужим, но семья есть семья.

— Пойду за вином, — сказала Мерси, поднимаясь. — Кому еще?

— Мне, — откликнулась тётя Хани.

— Только чуть-чуть, — предупредила тётя Гейл, показав пальцами щепотку.

Мерси ушла на кухню.

Это дарило хоть какое-то чувство привычности. В Сан-Франциско люди с неохотой открывали бутылку вина на посиделках и всегда держали напоготове безалкогольные напитки. Здесь же разумелось само собой: едва ты садишься за стол, тебе наливают. И Луиза была за это благодарна. Ей нужно было выпить, чтобы заглушить липкое ощущение, будто мать сейчас войдет в парадную дверь.

В детстве они с кузинами проводили каждое лето в пляжном домике тёти Хани, но вернувшись сюда спустя два года, Луиза видела каждое пятно на ковре и понимала, насколько дом нуждается в покраске. Кожа на шее и подбородке тёти Хани обвисла. Руки тёти Гейл смахивали на пучки хвороста, перетянутые синими венами. У кузин залегли лучики морщин вокруг глаз, а шея Мерси стала точеной и жилистой — в точности такой, какую Луиза видела у себя в зеркале. Констанс же, напротив, вымахала под метр восемьдесят и выглядела сбитой и кряжистой, словно любительница трактирных драк.

— Луиза, — окликнула её тётя Хани, щелкнув пальцами, чтобы привлечь внимание. — Какой номер у твоего брата?

— У меня есть номер Марка, Мим, — опередила её Констанс.

— Набери и дай мне, — рявкнула тётя Хани, указывая на радиотелефон, лежавший на огромном буфете возле кухонной двери.

— Не надо, — вмешалась Луиза. — Все в порядке.

— Ничего не в порядке! — отрезала тётя Хани, пока Констанс брала трубку. — Единственный ребенок моей сестры…

— Не считая Фредди, — вставила тётя Гейл.

— …не считая Фредди, — поправилась тётя Хани, — умер. Мне плевать, если вы больше слова друг другу не скажете, но на этой неделе вы оба будете вести себя прилично! Нам нужно столько всего обсудить, так что пусть притащит сюда свою задницу и участвует в разговоре.

Мысль о том, что придется оказаться в одной комнате с Марком сразу после их скандала, вызвала у Луизы тошнотворное головокружение, но спорить с тётей Хани было бесполезно. Луиза лишь беспомощно наблюдала, как Констанс набрала номер и вложила трубку в сухую ладонь тёти Хани. Та прижала её к уху и долго слушала гудки.

— И почему твой брат такой придурок? — тихо спросила Констанс у Луизы, отчего той стало чуточку легче.

— Марк! — громко рявкнула тётя Хани. — И правильно, лучше отвечай, когда я звоню… И не пытайся мне зубы заговаривать! Слушай… Слушай меня! Твоя сестра сидит прямо напротив… Мне плевать… Мне глубоко плевать! Садись в машину и дуй сюда, нам надо спланировать их похороны… Ты ничего не спланировал… Ты сделаешь это, разве что тебе придется сперва выбросить мой труп в океан… Марк? Марк! Марк! Живо сюда.

Она бросила трубку.

— Едет, — сообщила она.

— Не понимаю, почему он ведет себя как младенец, — процедила Констанс.

— Потому что он и есть младенец, — отозывалась Мерси, возвращаясь из кухни с бутылкой вина и стопкой стаканов для холодного чая. — Ему тридцать семь лет, а он все еще батрачит в баре.

— И кто вообще придумал развеять прах родителей по пляжу? — возмутилась Констанс. — Там же люди купаются!

Мерси принялась щедро наливать вино, нацеливаясь далеко за середину стакана.

— Дети туда ссут! — гаркнула тётя Хани. — Рыбы! Собаки! Это же сплошной унитаз!

— Мама! — вскрикнула тётя Гейл с глубочайшим праведным гневом.

Тётя Хани шумно втянула носом воздух и выдохнула.

— Одно благо во всем этом кошмаре — твоя мама наконец-то снова с Фредди, — произнесла она.

— Аминь, — отозывалась тётя Гейл.

Все молча пригубили вина.

Дядя Фредди был братом матери Луизы. В пять лет он наступил босиком на ржавый гвоздь, подхватил столбняк и умер. Матери тогда было семь, и из-за дяди Фредди Марку и Луизе ни разу в жизни не разрешали ходить босиком. Даже на пляже мать заставляла их надевать кеды. Даже в воде.

— Вот он был чудесным ребенком, — вздохнула тётя Хани. — Душа нараспашку, да и умница — о-о! В свои пять лет он был сообразительнее любого в этой комнате, а уж красивый какой — Господи пресвятой. В роду Кэннонов мальчики всегда получались на заглядение. А девочкам приходится довольствоваться тем, что есть.

— Спасибо, Мим, — сыронизировала Мерси.

— Покажи я вам снимок Фредди, вы бы согласились, — отрезала тётя Хани.

Луиза слишком хорошо знала, каково это — расти в тени младшего брата, перетягивающего на себя все внимание. Ей всегда казалось, что это должно было сблизить её с матерью, но стоило завести разговор о Фредди, как мать тут же переводила тему.

— Кто пишет некролог? — спросила тётя Хани. — В газете придется заплатить, если хотите что-то большее, чем крошечная плашка, которую и без лупы не разглядишь.

— Что произошло в ту ночь, когда умерли мои родители? — спросила Луиза тётю Хани.

Все уставились на тётю Хани в ожидании ответа.

— Расковыривать старое не поможет, — отмахнулась она, откидываясь на спинку кресла.

— Мне поможет, — настояла Луиза. — Я сегодня была у дома. Они бросили сумочку на столе, телевизор орал, папина трость валялась на полу — они спешили так, словно спасались бегством. Что случилось?

— Тебе не нужно об этом думать, — произнесла тётя Хани.

В семье матери тема смерти находилась под строжайшим табу. Поговаривали, что после гибели дяди Фредди бабушка Луизы раздала все его игрушки и одежду, сожгла фотографии и взяла со всех клятву никогда больше не произносить его имени. Она заявила, что не сможет вырастить одну дочь, если будет оплакивать другого ребенка. По словам тёти Хани, только после смерти бабушки кто-то вообще решился признать, что Фредди существовал. Луиза не желала жить в такой лжи.

— Я должна знать, — не отступала она.

— Ей нужно поставить точку, — поддержала Мерси.

— Мим, — предостерегающе произнесла Констанс.

— Все, что мне известно, — сдалась тётя Хани, чувствуя, что оказалась в меньшинстве, — это то, что твоя мама позвонила мне в среду вечером в абсолютной панике. Сказала, что ей срочно нужно везти твоего отца в больницу, потому что у него какой-то приступ.

— Какой приступ? — уточнила Луиза.

— Всё, что я разобрала через ее истерику — что у твоего отца приступ и что она не может ждать скорую. Я твердила ей: «Нэнси, на улице ливень стеной, тебе нельзя за руль! Набери 911!».

— Снова лодыжка? — спросила Луиза.

— Кажется, она сказала «приступ», — засомневалась на мгновение тётя Хани. — Жаль, что я не настояла на скорой.

— Мим, — сказала Мерси, — с человеком в таком состоянии бесполезно спорить. Особенно с тётей Нэнси.

— А потом позвонил твой брат и сказал, что они попали в аварию, — продолжила тётя Хани.

— Он передал что-нибудь из того, что рассказала полиция? — спросила Луиза.

— Только сам факт, — ответила тётя Хани. — И больше ничего.

В гостиной воцарилась тишина.

— Что делаем с цветами? — спросила тётя Гейл.

— Не знаю, — отозывалась Луиза, заставляя себя переключиться на цветы.

— Им бы понравились гладиолусы, — убежденно заявила тётя Хани. — Правда, Гейл?

— Белые лилии, — поправила тётя Гейл. — Я поговорю с Робертом Уилером. Он делал композиции на похороны Мэри Эммы Каннингем, те самые, с декоративными ананасиками.

Они завели разговор о цветах, некрологах и списках оповещения. Попивая вино в окружении этих громких, уверенных женщин, взявших хлопоты на себя, Луиза почувствовала себя маленькой и защищенной. Ее восхищала легкость, с которой они общались, их бесхитростное единение, то, насколько они отличались от них с Марком.

— Вы собираетесь продавать дом? — выбила её из раздумий Мерси.

— Мерси! — ахнула тётя Гейл.

— Да об этом все вокруг говорить будут, — пожала плечами Мерси. — Цены на недвижимость тут взлетели до небес. Мим могла бы загнать этот участок за миллион без лишней пыли.

— Не гоже копить земные блага, — наставительно произнесла тётя Гейл.

— Я не собираюсь продавать этот дом, и Луиза тоже! — отрезала тётя Хани.

— Это её дом, — возразила Констанс.

— Моя сестра в гробу перевернется, — заявила тётя Хани.

— Я приехала всего на две недели, — попыталась погасить спор Луиза. — Сначала я просто разберу вещи, а там видно будет.

— Твоя мать выросла в этом доме, — отчеканила тётя Хани. — Эта земля принадлежала твоему деду еще тогда, когда Старый Маунт-Плезант был голым полем.

— Тебе помочь с этим? — спросила Мерси, повернувшись к Луизе. И Луиза так и не поняла, была ли это искренняя предложение или дань семейному этикету.