— Куда бы вы двое ни уехали, мои драгоценные крошки всегда останутся со мной, — повторяла она.

Кукольная девочка неживо восседала в многослойной летней юбке: руки вдоль тела, ноги вытянуты, испачканные клубничным соком губки капризно надуты, пустые глаза устремлены в экран. Кукольный мальчик был облачен в синий матросский костюмчик с белым воротничком и шортиками, а его светлые волосы выглядели так, будто их клочьями обстригли тупыми ножницами. Между ними на сиденье лежал пульт. Луиза всегда их до жути боялась.

Она глянула вдоль коридора, но никаких следов присутствия человека не обнаружила: дверь в ванную отворена, двери спален заперты, свет нигде не горит. Превозмогая отвращение и стараясь не касаться кукольной одежды, Луиза протянула руку, взяла пульт, лежавший между «Марком» и «Луизой», и нажала кнопку выключения. Тишина мгновенно затопила комнату. Она осталась одна в доме, полном кукол.

В детстве и юности мамины куклы казались обычным фоном. Если кто-то из друзей замечал: «Ничего себе, сколько у твоей мамы кукол», Луиза отвечала: «Это ты еще мамину мастерскую не видел!» — и отводила гостей показать рабочую комнату. В остальном же она их просто не замечала. Но иногда — например, на первый День благодарения после колледжа или прямо сейчас — куклы вдруг проступали из небытия. В такие минуты казалось, что дом забит ими до отказа, и сотни немигающих глаз выпивают весь кислород, следя за каждым ее шагом.

Луиза попыталась перевести взгляд и тут же заметила на ковре перед телевизором алюминиевый костыль отца. Единственный предмет в комнате, лежавший не на своем месте. Ведь костыли должны были быть с ним в машине…

Выйдя на пенсию с кафедры экономики Чарльстонского колледжа, отец постоянно искал повод вернуться на кампус. И вот год назад, когда он пересекал сквер по пути на заседание консультативного комитета, какой-то студент крикнул: «Профессор Джойнер!» — и запустил в него тарелкой фрисби. Отец подпрыгнул, чтобы поймать ее, — все очевидцы потом в один голос твердили, что прыжок был феноменальный, — вот только приземлился он неудачно. Хотя врачи считали, что главный урон ему нанес гольф-кар службы безопасности, переехавший ему ногу. Итог: трехлодыжечный перелом со смещением и вывихом, нарушивший кровоснабжение стопы. Три пластины, четырнадцать штифтов, остеомиелит и три операции спустя его наконец выписали. Потом были восемь недель полного покоя, четыре недели на костылях, а затем — еще восемь недель в фиксаторе и с тростью. Но пока он ходил в фиксаторе, заболело правое бедро, а это означало новые курсы физиотерапии, МРТ и разговоры об операции.

В общей сложности он выпал из жизни на десять месяцев, и в этот период мама даже забросила свою кукольную миссию, чтобы следить за приемом его обезболивающих, возить на физиотерапию и развлекать, не давая заскучать. На памяти Луизы отец никогда даже простудой не болел, так что для семьи это стало катастрофой тектонического масштаба. Когда Луиза прилетала домой, он выглядел постаревшим лет на двадцать за какой-то месяц: из гиперактивного пенсионера он буквально за одну ночь превратился в беспомощного инвалида.

Должно быть, той ночью перед уходом он смотрел телевизор и забыл его выключить. Что на него совсем не похоже — отец обычно ходил за всеми и гасил свет. И костыль, наверное, уронил… Хотя странно: вряд ли он мог сделать без него хоть шаг.

Колени Луизы хрустнули, когда она присела за костылем, и тут она увидела молоток. Он лежал с другой стороны папиного кресла. Встав на четвереньки, чтобы достать его, Луиза заметила на краешке журнального столика длинную свежую вмятину и занозистый скол на желтом дереве. Как будто по нему со всей силы ахнули молотком.

Костыль, молоток, работающий телевизор, куклы в папином кресле… Все это казалось диким и неправильным. Луиза посмотрела на кукол. Что бы здесь ни случилось, они были свидетелями. Вот только говорить они не умели.

Прислонив костыль отца к креслу, а молоток отнеся на кухонную стойку, Луиза пошла по коридору к спальням. Шаги пружинили по зеленому нейлоновому ковролину повышенной прочности с узором из кувшинок. Пройдя мимо закрытой двери Марка, она остановилась у маминой мастерской. Помещение между спальнями Марка и Луизы по сути представляло собой большую швейную комнату, над дверью которой висела табличка с надписью курсивом в радужных тонах: «Мастерская Нэнси». Каждую ночь, пока Марк и Луиза спорили, чья очередь мыть посуду или загружать посудомойку, их мама уходила за эту дверь. Она выходила попрощаться перед сном или рассказать им сказку, но долгие годы Луиза засыпала под стрекот швейной машинки за стеной и паленый запах горячего клея.

Рука Луизы зависла над дверной ручкой. Замявшись, она поняла, что пока не готова войти. Она повернулась, чтобы пойти дальше по коридору, но тут же замерла, насторожившись. Что-то было не так.

Она принялась приглядываться к стенам с дотошностью искусствоведа-оценщика: бесконечные семейные портреты в больших рамах, маленьких рамочках, круглых, прямоугольных; мамины картины (в изобилии); дипломы в рамочках; программки школьных спектаклей Марка; школьные фото; снимки с выпускных; фотографии из отпусков… Национальная портретная галерея семьи Джойнер, как они шутливо её называли.

Что-то тут нарушало привычный порядок. Натянутая тишина дома щекотала нервы. И тут Луиза сообразила: она не видит бечевку.

Обычно белый шнур, свисавший от чердачной лестницы, зацепляли за угол рамки портрета отца — того, где он получал награду Национального форума экономической свободы, — иначе он бранно бил по голове каждого проходящего. Сейчас бечевки не было. Луиза задрала голову и вздрогнула. В полумраке под потолком чердачный люк был наглухо заколочен: кто-то натыкал досок из каких попало обрезков и срезал веревку под самый корень.

Это напомнило Луизе какой-то фильм про зомби, который они смотрели с Ианом: там выжившие так же лихорадочно забивали окна и двери. В чердачном люке сломалась пружина, и отец таким уродливым образом попытался ее починить? Или на чердак забрались еноты, и он заколотил ход, чтобы не пустить их в дом? Неужели уход за отцом истощил маму настолько, что она не могла уследить за домом? Луизу обдало волной вины: как же она не замечала, что дела зашли так далеко?

Стоять под этим грубо заколоченным люком было жутковато, поэтому Луиза пошла дальше, к закрытой родительской спальне в конце коридора, но остановилась, не доходя пару шагов. Вентиляционная решетка на стене сорвалась и валялась на полу, обнажив зияющий квадрат в гипсокартоне. Луиза подняла решетку и прислонила ее к стене. Неужели те еноты пробрались с чердака в воздуховоды? Или белки?

Все здесь казалось неправильным, сумасшедшим. Заколоченный чердак, выбитая решетка, молоток, костыль, включенный телевизор. Мамина сумочка на краю стойки. В этом доме что-то произошло — прямо перед тем, как мама с папой навсегда уехали из него. Что-то очень плохое.

Двери родительской спальни и ее старой детской располагались друг напротив друга. Луиза решила закончить осмотр и убираться отсюда. Она протянула руку к ручке спальни родителей, но замерла. Стоит открыть эту дверь — и она увидит пустую комнату, а это будет слишком… окончательно. Луиза развернулась и толкнула дверь в свою бывшую спальню.

Отец давным-давно устроил здесь свой кабинет. Старый семейный компьютер «Dell» стоял на ее детском письменном столе, буквально утопая в ворохе папиных бумаг и счетов. Луиза на автомате принялась их раскладывать. Сколько раз она уже разбирала этот завал? Почти каждый приезд домой она не могла спокойно заснуть, пока не приведет в порядок папин стол. Но к ее следующему визиту он неизменно возвращался к своей зашифрованной системе хранения под названием «куча мала».

Руки Луизы замлели: до нее дошло, что на сей раз завал не вернется. На этот раз бумаги так и останутся там, где она их положит. Отец больше никогда не наведет порядок по-своему. От мамы больше никогда не придут странные эсэмэски со случайными эмодзи и капслоком невпопад. Не будет больше спонтанных посылок с подарками для Поппи.

Луиза выронила счета на стол и посмотрела на полку над кроватью: школьные альбомы школы «Уандо», брелок губернаторской школы, награда за гонки деревянных машинок в скаутах и старые мягкие игрушки. Красный Кролик, Буффало Джонс, Дамбо и Ежик Хогги молча смотрели на нее. Она переросла их еще в пять лет и переселила на эту полку, где они стали постоянными, тихими спутниками ее жизни. Они выглядели столь терпеливыми. Казалось, они все понимают.

Она сняла с полки Буффало Джонса, прижала его к груди и свернулась калачиком на кровати, вбирая его мягкое, привычное тепло. Зарылась лицом в белую искусственную шерсть. Игрушка пахла освежителем «Febreze» — маминой заботой о чистоте, и от этой мысли сердце Луизы болезненно сжалось.

В детстве она так сильно любила эти игрушки: тренировалась на них накладывать шины, чтобы получить скаутский значок первой помощи, заставляла маму целовать перед сном каждого из них — даже после того, как они переехали жить на полку. Они не были холодными и чужими, как жуткие мамины куклы. Они казались старыми верными друзьями, которые терпеливо ждали ее возвращения.

В минуты тревоги отец всегда говорил ей:

— Знаешь, Луиза, сугубо статистически — да, погрешность велика, но с чисто научной точки зрения в подавляющем большинстве случаев все в итоге заканчивается хорошо.

«Но на этот раз, — подумала она, — хорошо уже ничего не будет».

Она крепче сжала Буффало Джонса. В груди что-то надломилось, глаза застлали слезы. Луиза не стала сдерживаться — отдалась этому порыву без остатка, с облегчением понимая, что наконец-то может плакать.

А в гостиной сам по себе включился телевизор.

## Глава 4

— Пять легких платежей по системе «Флекспей», — вдохновенно вещал мужской голос из телевизора. — Или же единовременная оплата в размере 136 долларов и 95 центов, и вы получаете эту великолепную фарфоровую куклу Скарлетт О’Хара ручной работы — в кринолине, зеленом бархатном платье и с прекрасным демонстрационным футляром абсолютно без… дополнительных затрат!

Луиза оцепенела.

— Какая потрясающая сделка, Майкл! — подхватил женский голос. — Эти куклы разлетаются мгновенно, так что если вы хотите воспользоваться нашим уникальным предложением по столь невероятной цене, звоните прямо сейчас!

Луиза пересилила себя и встала. Заставила ноги дойти до двери. Сообразив, что все еще сжимает в руках Баффало Джонса, она положила его обратно на кровать и заглянула за угол, в коридор. Никого.

«Таймер сработал. Просто сбой в программе. Иди и выключи».

Она гордо вскинула подбородок, напустив на себя раздраженный вид, лишь бы заглушить подступающий страх, и быстро шагнула к гостиной; с каждым шагом звук телевизора становился все громче. Войдя в комнату, она увидела, что передача телемагазина «Home Shopping» вовсю идет перед туповатого вида куклами Марка и Луизы, усевшимися в любимое отцовское кресло. Луиза выхватила пульт с подлокотника и выключила телевизор.

Заполненная куклами комната словно затаила дыхание. Луиза бросила пульт обратно на кресло и замерла на мгновение, проверяя, не включится ли телевизор снова. Куклы Марка и Луизы выглядели противными и унылыми, но Луиза понимала, что просто проецирует на них свои чувства. Куклы не умеют менять выражение лиц.

Ей пора было ехать к тёте Хани. Луиза развернулась и пошла к себе в спальню. Она заберет Баффало Джонса и отвезет его Поппи. Она покажет ей игрушку, которую та видела только по FaceTime, и—

— …вы только взгляните на это личико! На вид — чистый прохладный фарфор, хотя на самом деле это высококачественный винил…

Луиза ссутулилась и застыла посреди коридора. К щекам прилил жар раздражения, и она ухватилась за эту злость, спасаясь от шевельнувшегося внутри липкого ужаса. Резко повернувшись на каблуках, она шагнула обратно в гостиную. Куклы Марка и Луизы не шелохнулись. Они все так же уставились в экран. Луиза щелкнула кнопкой пульта, затем присела на корточки возле телевизора и выдернула вилку из розетки.

Внезапная тишина сделала кукол взволнованными. Куклы, прижавшиеся изнутри к стеклянным дверцам шкафа, казалось, замёрзли буквально секунду назад. Немецкая фарфоровая кукла на полке будто застыла на полуслове, не успев поднять руку. Клоун на спинке дивана, казалось, едва сдерживал злорадный смешок. Они умели ждать. Они были хитры. И их было гораздо больше.

Ей нужно было сделать хоть что-то, чтобы доказать себе (им), что она не боится. Луиза схватила гигантских кукол Марка и Луизы за руки и потащила их через кухню к двери в гараж. Они оказались неожиданно тяжелыми. Найдя свободное место на одной из широких фанерных полок, тянувшихся вдоль двух стен гаража, она усадила их туда.

Ощущение маленькой победы улетучилось, когда волосы кукольной Луизы начали мелко дрожать. Волосы кукольного Марка тоже затрепетали. Все его тряпичное тело забилось в конвульсиях, пока он не завалился набок. Воздух вокруг запульсировал от грохота, заставившего гараж содрогнуться; Луиза обернулась на шум и сквозь щели в жалюзийных воротах увидела массивную решетку радиатора огромного красного пикапа. Он мчался прямо на нее и замер буквально в двух сантиметрах от бампера ее «Киа». Машина стояла там, хищно рыча мотором.

Луиза спешно прошла через весь дом к парадной двери, повернула щеколду и вышла на крыльцо. На подъездной дорожке стоял грузовик с платформой, на которой покоился гигантский красный мусорный контейнер с надписью «Agutter Clutter» на борту. Вслед за ним подъехала скромная «Хонда», припарковалась у края газона, и из нее высыпали мужчины в белых бумажных комбинезонах.

Двигатель грузовика заглушили с металлическим лязгом, и в обрушившейся тишине отчетливо прокаркала ворона. Крупный мужчина в обычной гражданской одежде спрыгнул из кабины и направился к ней, держа в руке алюминиевый планшет с зажимом.