Когда ей захотелось разобраться, как устроено электричество, он показал ей, как работать с омметром, и они обошли весь дом, тыкая щупами в розетки и прикладывая их к батарейкам. На то Рождество она потратила подарочные деньги в магазине RadioShack на книжку Мимса «Занимательная электроника», и они с отцом коротали вечера в гараже, учась паять и собирая детекторы влажности и тональные генераторы.

Луиза тихо выбралась из кровати Поппи и прокралась на кухню. Ей нужно было сделать кое-что важное.

Стоя в темноте, она листала список контактов, пока не наткнулась на «Мама и папа (дом)». Луиза отвернулась, пытаясь перевести дыхание, а затем нажала вызов.

У них всё ещё стоял старый автоответчик.

— Вы позвонили в дом Джойнеров, — проговорил записанный голос отца с ровно той же интонацией, какую она слышала десятилетиями. Луиза знала каждую паузу, каждый вздох в этой записи. Она беззвучно шевелила губами вслед за ним. — В настоящий момент мы не можем или не хотим подходить к телефону. Пожалуйста, оставьте чёткое и подробное сообщение после сигнала, и мы перезвоним вам при первой возможности.

Автоответчик пискнул, и на другом конце страны, в тишине родительской кухни, раздался знакомый щелчок записи.

— Мама, — выговорила Луиза, прерывисто дыша через сжатое горло. — Папа, привет. Это я, просто думала о вас. Хотела поздороваться, узнать, дома ли вы. Тут Марк звонил вечером… если вы дома… если вы дома, пожалуйста, поднимите трубку.

Она ждала целых десять секунд.

Трубку никто не взял.

— Я очень скучаю по вам и надеюсь, что у вас всё хорошо, и… — Луиза запнулась, не зная, что ещё сказать. — И я вас люблю. Очень-очень вас люблю. Ну ладно, пока.

Она уже занесла палец, чтобы сбросить звонок, но снова прижала телефон к уху.

— Пожалуйста, перезвоните мне.

Она нажала «отбой» и осталась стоять одна в полной темноте. Ледяная уверенность захлестнула её с головы до ног, и чёткий, ясный внутренний голос произнёс — впервые с того самого дня, когда сообщил ей о беременности Поппи:

«Теперь я сирота».

## Глава 3

Оставить Поппи с Ианом оказалось катастрофой. В аэропорту Поппи мертвой хваткой вцепилась ей в шею и отказывалась отпускать.

— Я не хочу, чтобы ты уходила! — рыдала она.

— Я тоже не хочу уходить, — сказала Луиза. — Но мне надо.

— Я не хочу, чтобы ты умерла!

— Я не умру, — ответила Луиза, осторожно снимая детские пальчики со своей шеи. — По крайней мере, не скоро.

Она попыталась переложить Поппи на руки Иану.

— Ты уедешь и никогда не вернешься! — задыхалась Поппи, снова вцепляясь в Луизу. — Ты умрешь, как бабушка с дедушкой!

Иан забрал Поппи, ладонью прикрыл ей затылок и уткнул лицом в свою грудь.

— Ты сказала ей, что они умерли?

— Мне же нужно было хоть что-то объяснить!

— Господи, Луиза. Ей всего пять лет.

— Я… — попыталась оправдаться Луиза.

— Просто уходи, — перебил Иан. — Я сам справлюсь.

— Но…

— Ты только делаешь хуже, — отрезал он.

— Прощай, милая, — произнесла Луиза, пытаясь поцеловать Поппи в макушку.

Поппи уткнулась носом в рубашку Иана. Луизе отчаянно хотелось произнести хоть какие-то правильные слова, которые исправили бы ситуацию, но она смогла лишь поднять свою сумку, повернуться и побрести к двустворчатым дверям с надписью «Все выходы». Она чувствовала себя никудышной матерью, гадала, как умудрилась так бездарно всё провалить, и пыталась вспомнить, как в детстве мама объясняла ей, что такое смерть. И тут до нее дошло: да никак не объясняла.

Проходя регистрацию, она чувствовала себя невероятно неуклюжей и заторможенной. Ей непрестанно хотелось перед всеми извиняться.

«Извините, я никак не могу найти посадочный, просто у меня умерли родители».

«Извините, я задела ваш ноутбук, просто у меня умерли родители».

«Извините, я села не на свое место, просто у меня умерли родители».

Эта мысль была слишком огромной, она не помещалась в голове и вытесняла все остальное. Перед самым взлетом Луиза вбила в поисковик: «что делать, если умерли родители», и ее тут же раздавил ворох статей, сухо требовавших: «найти завещание и душеприказчика», «встретиться с юристом по вопросам наследства и трастов», «связаться с бухгалтером», «обеспечить сохранность имущества», «перенаправить почту», «организовать похороны, погребение или кремацию», «получить дубликаты свидетельств о смерти».

Она подумала: может, ей стоит поплакать? Ведь она до сих пор не проронила ни слезинки. Наверняка, если поплакать, станет хоть немного легче.

В любой непонятной ситуации Луиза составляла списки. Для матери-одиночки с работой на полную ставку списки были лучшими друзьями. Она открыла Listr на телефоне, создала новый список — «Что сделать в Чарльстоне» — и нажала на плюс, чтобы вписать первый пункт, но потом долго гипнотизировала пустую строчку. Луиза попыталась собрать мысли в кучу, но они разбегались. В конце концов она в досаде закрыла приложение. Попробовала уснуть, но в голове словно копошились муравьи, поэтому она снова достала телефон, открыла Listr, нажала на плюс и уставилась на первую пустую строчку — пока опять не закрыла приложение.

В какой-то момент в салоне похолодало, ее голова клюнула носом, а потом резко дернулась вверх. Луиза открыла глаза, ощущая, как на затылке остывает пот. Липкие струйки щекотали ребра. Сколько сейчас времени, она не понимала. Соседка спала. Мимо стремительно прошел бортпроводник. Пилот сделал объявление. Самолет заходил на посадку в Чарльстоне. Она была дома.

* * *

Луиза сошла с трапа в мир, выглядевший чересчур ярким, чересчур шумным, жарким и пестрым. Деревья сабаль, эмблемы в виде ананасов, панорамные окна в пол и гигантские билборды с панорамой Чарльстона в лучах заката — все это резало уставшие глаза.

В стойке «Avis» она взяла напрокат маленькую синюю «Киа» и по новому мосту доехала до отеля «SpringHill Suites» в Маунт-Плезант. Заселение прошло мгновенно, и вот Луиза уже стояла посередине номера в терракотово-персиковых тонах — с покрывалом ананасового цвета и изображением сабаловой пальмы на стене.

Она взглянула на телефон. От Марка — ни звонка, ни эсэмэски, хотя накануне она оставила ему два сообщения. Строго говоря, бросила трубку именно она, но мог бы и проявить сочувствие — в конце концов, у них умерли родители. Убедившись, что пропущенных от брата нет, Луиза ощутила досаду, но никак не удивление. И даже, пожалуй, легкое облегчение. Она вполне переживет, если он просто придет на похороны, они обменяются парой воспоминаний и снова разъедутся по своим углам. У них было слишком тяжелое прошлое, чтобы на его руинах вдруг расцвели родственные чувства.

Не было еще и полудня. Нужно было чем-то заняться. Ладони чесались. Под одеждой кожа казалась липкой. Ей требовалось взять себя в руки, взять ситуацию под контроль. Сделать хоть что-нибудь. Куда-нибудь пойти. С кем-то поговорить, побыть с людьми, которые знали ее маму и папу. Ей нужно доехать до тети Хани.

Луиза села в свою «Киа» и поехала по Коулман-бульвару в сторону моста Бена Сойера. Проезжая мимо уродливого новостроя на месте старой пончиковой «Krispy Kreme», она осознала, что приближается к перекрестку, где погибли ее родители. Чем ближе был угол Коулман и Маккантс, тем сильнее нога отжимала педаль газа. Скорость упала с тридцати пяти миль в час до тридцати, потом до двадцати пяти. Впереди оставался один светофор. Ей следовало повернуть на развязку к острову Палмс, но было уже поздно — она въезжала прямо туда.

Каждая деталь врезалась в память крупным планом: россыпь красных пластиковых осколков от задних фар на асфальте, сверкающее на солнце триплексное стекло, раздавленный пластиковый колпак от «Вольво» возле въезда на заправку «Scotsman». Горло перехватило, Луиза не могла сделать вдох. Звуки исчезли, оставив лишь тонкий писк в ушах: з-з-з-з-з. Солнце слепило, боковое зрение размылось. Цвета поплыли. Водитель позади засигналил. Она на автомате перестроилась вправо прямо из левого ряда, даже не глянув на встречку, смутно сознавая, что в нее могут врезаться. Да и плевать. Ей нужно было прочь с этого перекрестка, где погибли родители, туда, к дому, где они жили.

Никто в нее не врезался. Она повернула на Маккантс-стрит, и пульс утих. Дышать стало легче, а едва машина завернула за угол их квартала, перед ней — будто занавес поднялся — предстал родной дом.

Взглянув на него со стороны, освободившись от флера воспоминаний и ассоциаций, Луиза увидела его таким, каким он был на самом деле. Небольшой одноэтажный кирпичный дом в стиле ранчо выглядел вполне достойно, когда дедушка с бабушкой построили его в 1951 году. Но шли годы, соседние дома обрастали пристройками, крытыми верандами, свежей белой краской на кирпичах и глянцевой черной лакировкой на ставнях. Каждый дом вокруг становился больше и дороже, а их собственное жилище превращалось в самое убогое на всей улице.

Она заехала на дорожку и вышла из машины. Прокатная «Киа» казалась слишком синей и неестественно яркой на фоне пожелтевшего палисадника. Камелии по обе стороны от крыльца выглядели чахлыми. Окна заплыли грязью, москитные сетки потемнели. Папа так и не поставил защитные штормовые рамы — а ведь обычно делал это к октябрю — и никто не почистил крышу, где сухая сосновая хвоя слежалась в толстые рыжие пласты. На крыльце обвис праздничный флажок с яркой свечой и надписью «Noel». Выглядел он засаленным.

В голове всплыла первая пустая строчка из Listr и тут же заполнилась: «Осмотреть дом». Начать стоит отсюда. Обойти владения. Оценить обстановку. Логично, разумно — но ноги не двигались. Луиза боялась переступить порог. Задача казалась неподъемной. Ей не хотелось видеть дом пустым.

Впрочем, за годы материнства-одиночества Луиза стала настоящим экспертом по делам, делать которые не было ни малейшего желания. Если она сейчас не возьмет себя в руки, то кто? Превозмогая нежелание, она пошла по сухой траве, поднялась по ступенькам и взялась за ручку входной двери. Заперто. Ключей у нее не было. Может, зайти с заднего двора? Луиза обошла дом сбоку, где пожухлый газон уступал место голой земле, толкнула бедром калитку из сетки-рабицы и прошла на задний двор.

Доски Марка так и валялись посреди заднего двора, никем не тронутые: куча сосновых досок, когда-то желтых, а теперь выцветших до мышино-серого цвета. Луиза помнила, как радовалась мама, когда «Lowe’s» привезла стройматериалы для веранды, которую Марк обещал построить ещё в 2017 году. С тех пор они так и гнили здесь, губя под собой траву.

Не то чтобы травы тут было много. Задний двор всегда оставался белым пятном: заросший сорняками пустырь с редкими клочками травы, способной выживать без полива. Ничего путного здесь никогда не росло, кроме нелепо высокого пекана в самом центре (похоже, уже мертвяка) да скрюченного кипариса в дальнем углу, окончательно задичавшего. От соседей их отделяла непроходимая стена бессмертного бамбука.

Луиза взялась за старую ручку задней двери гаража, и сердце на миг замерло. Она была уверена, что заперто, но ручка легко поддалась, и дверь отворилась со знакомым скрипом. Превозмогая страх, Луиза шагнула внутрь.

Тети, кузены, соседи — все толпились в гараже, пили «Coors», как делали каждое Рождество, слушали Бинга Кросби из проигрывателя, а женщины смолили «Virginia Slims», подмешивая ментоловый дым к сочному аромату запеченного рождественского окорока… Глаза Луизы привыкли к полумраку, призраки рассеялись, и гараж показался вдвое более пустым, чем секунду назад.

Она поднялась по трем кирпичным ступеням к кухонной двери и замерла.

Из глубины дома доносился мужественный, глуховатый голос, звучавший предельно уверенно и авторитетно. Луиза прильнула к стеклу в верхней половине двери, вглядываясь сквозь тюлевую занавеску, чтобы разглядеть говорящего.

Кухонный линолеум «под кирпич» тянулся к стойке, отделявшей кухню от столовой, и упирался в дальнюю стену, где над обеденным столом висела целая вернисажная экспозиция маминых картин из нитей и гвоздей. Клеенчатая скатерть менялась по сезону — сейчас на ней алели зимние пуансеттии. С потолка свисала люстра из «JCPenney», в углу ютился сервант, стулья стояли спинками к двери.

Мужчина в доме продолжал говорить.

Ей проглядывался лишь небольшой кусочек прихожей с ковролином травянистого цвета, но людей видно не было. Какая-то женщина задала мужчине вопрос. Разве Марк не должен был быть здесь с риелтором? Разве он не упаковывал вещи? Припаркованых машин у дома она не заметила, но, с Марка станется, он мог бросить авто за углом. Хитрости ему было не занимать.

Она осторожно повернула щеколду. Дверь со скрипом отворилась, и мужской голос зазвучал громче. Луиза переступила порог, тихо прикрыла за собой дверь и крадучись пошла вперед, напрягая слух и пытаясь разобрать слова. Детали фиксировались сами собой: мамина сумочка на краю стойки; автоответчик, мигающий красным: «1 новое сообщение»; легкий запах аромалампы «Yankee Candle»… Она дошла до столовой и застыла.

Мужской голос звучал одновременно громко и как-то глухо, и тут Луиза сообразила: звучит телевизор в гостиной. Волосы на затылке встали дыбом. Луиза выглянула в коридор. Слева он тонул в темноте, уходя в глубину дома. Справа была гостиная, где кто-то смотрел телевизор. Затаив дыхание, Луиза сделала шаг за угол.

Сотни маминых кукол уставились на нее. Клоуны на спинке дивана, Арлекин, прижавшийся к подлокотнику, фарфоровые немецкие куклы, столпившиеся на полке повыше, целая орава, глазеющая сквозь стеклянные дверцы витрины у дальней стены. На самой витрине восседала диорама из трех чучел белок. Телевизор транслировал канал «Home Shopping» на двух огромных французских кукол «Bébé», сидевших бок о бок в коричневом бархатном кресле.

Марк и Луиза.

Именно так называла их мама, когда купила этих уродливых, безумно дорогих метровых кукол с заносчивыми жесткими лицами и клочковатыми волосами.