Луиза кивнула. Марк с силой потянул крышку люка вниз обеими руками. Пружины натянулись со стоном, эхом отозвавшимся в пустоте чердака. Он замер на полпути, а затем резко рванул крышку до упора, заставив пружины издать пронзительный металлический визг. После этого он спрыгнул со стула с глухим стуком, от которого задрожали картины на стенах. Луиза разложила сырые деревянные ступени лестницы, и они оба уставились вверх, в черный провал потолка.

Из проема хлынул холодный воздух, заструился вниз по ступенькам, и руки Луизы затряслись крупной дрожью. Никакого движения. Вдруг на этаже с шумом спустилась вода в унитазе, и Луиза подпрыгнула на месте. Вода пошумела секунду и смолкла. Тишина в доме сделалась оглушительной. Они напрягали слух до боли в ушах, но не улавливали ни звука.

Марк включил фонарик. Сжимая пистолет в руке, он ступил на первую перекладину, затем на вторую. Дерево под его весом жалобно заскрипело и затрещало. Луиза заставила себя полезть следом. Лестница ходила ходуном и стонала под их общим весом.

На темном чердаке пахло смолой, сырой сосной и забытыми вещами. Луиза включила фонарик на телефоне. Если внизу царил беспорядок, то здесь был настоящий хаос. Она посветила на стопки пожелтевших журналов National Geographic, которые ни у кого не поднималась рука выбросить из-за красивых фотографий; они громоздились на старых чемоданах, которыми сто лет никто не пользовался. На стропилах висела клюшка для лакросса — напоминание о трехмесячном увлечении Марка спортом, а рядом, на открытой коробке с подпорченными сыростью театральными программками со старых школьных спектаклей Марка, стояли роликовые коньки, которые Луиза когда-то обожала. Луч света выхватил тонкую паутину на колесиках роликов, окрасив ее в серебро. Вдруг что-то задело тыльную сторону ее ладони. Она испуганно отпрянула.

Марк протянул ей теннисную ракетку. Она взяла ее, взвесила в руке, и ей стало немного спокойнее. Если это помогло отбиться от белки, то и против Папкина сгодится. Они принялись шарить лучами света по горам хлама — хаотичным руинам прошлого семьи Джойнер, — высматривая Папкина.

— Давай начнем с того угла, — прошептала Луиза, указывая теннисной ракеткой в дальний конец чердака, где сквозь слуховое окно пробивался утренний свет. В полумраке этот луч казался ярким, как прожектор.

Скрестив запястья с пистолетом и фонариком, прямо как коп из дешевого сериала, Марк начал пробираться сквозь завалы. Луиза шла следом, перешагивая через детальки конструктора Playmobil и свернутые в рулоны пластиковые постеры. Она непрерывно вертела головой по сторонам, высматривая опасность впереди, сбоку и сзади.

Марк резко затормозил, и она врезалась ему в спину. Луч его фонарика выхватил чистый пятачок пола в месте, где стропила сходились со стеной. Голые доски были аккуратно подметены, а в самом центре была уложена крошечная комнатка. Рядом с пластиковой бутылочкой и маленькой граненой вазочкой с увядшей розой стоял кемпинговый фонарь на батарейках. Чуть поодаль лежали резиновый попрыгунчик, открытая жестяная банка с разноцветными стеклянными шариками марблс, коробка новых восковых мелков и блокнот. Рядом примостилась обувная коробка, раскрашенная под кукольную кроватку. Внутри лежали крошечная самодельная подушка, крошечное вязаное одеяльце, а под ним — Папкин.

Они оба уставились на него. Папкин лежал на спине и улыбался в потолок. Его туловище было изорвано пулями Марка и превратилось в жалкие лохмотья, но голова осталась целой, и кукла все еще сохраняла свои очертания.

— Она устроила ему спальню, — прошептал Марк.

До Луизы дошло. Что бы ни творил Папкин, мама просто не могла бросить своего старого друга одного в темноте. Она попыталась обустроить его быт, дать ему хоть какое-то занятие, игрушки, постель. Но Папкину не хотелось сидеть впотьмах, он ненавидел одиночество, поэтому нашел лазейку в вентиляцию и спустился вниз, обозленный на то, что его заперли.

Ни один из них не шевелился.

— Хватай его, — прошептала Луиза.

— Почему я?

— Потому что пушка у тебя, — прошипела она.

Марк безумно боялся отвести взгляд от Папкина.

— А дальше что? — прошипел он.

— Г-р-и-л-ь, — прошептала она по буквам.

Они стояли и смотрели на Папкина, который продолжал пялиться в потолок.

— Ладно, — прошептал Марк, едва шевеля губами. — Я хватаю Папкина, и мы делаем ноги. Ты иди разжигай г-р-и-л-ь, а я следом.

— Марк… — начала Луиза.

— Раз… — прошептал он.

План Луизе не нравился, но она все равно напряглася, готовясь к рывку.

— Два…

Она покрепче перехватила ракетку. Приготовилась крушить белок, если те сунутся.

— Три! — заорал Марк, и Луиза рванулась вперед, перепрыгнув через свернутый ковер под ногами, перескакивая через коробки и спеша к люку.

Позади нее Марк тихо произнес: — Нет.

Луиза остановилась, уже наполовину спустившись по чердачной лестнице, и обернулась. Марк стоял над кукольной спаленкой, направляя туда луч фонаря. Пистолет он по-прежнему держал в руке, но его плечи безвольно опустились.

— Я не хочу, — проговорил он, но обращался не к ней.

Он разговаривал с Папкиным.

— Марк? — позвала Луиза.

Он не пошевелился. Она посветила по сторонам, проверяя, нет ли поблизости белок, а затем перевела луч на брата.

— Давай же! — крикнула она.

Марк не отреагировал. Он окончательно опустил пистолет и рухнул на колени. Половицы задрожали. Луиза поморщилась от жалости.

— Я тебя не обманываю, — сказал Марк Папкину. Он словно прислушался к беззвучному ответу, а затем произнес: — Потому что ты делаешь ей больно.

«Ей», — поняла Луиза. «Он сказал „ей“, а не „нам“». Папкин не собирался вредить Марку. Он хотел причинить боль только ей.

Марк качал головой, продолжая беззвучный диалог; его руки безвольно свисали между коленями, спина ссутулилась. Он казался слабым. Раздавленным.

— Марк, — позвала Луиза, делая шаг к нему.

— Уходи отсюда, — громко сказал Марк.

— Пошли, — взмолилась она. — Давай просто уйдем, ладно? Хватай Папкина, и убираемся отсюда вместе.

Она сделала еще шаг в его сторону. Брата нужно было срочно уводить. С ним явно творилось что-то неладное.

— Все, что я натворил, — сказал Марк глухим, безжизненным голосом, — я хочу забыть. Я снова хочу быть Папкиным.

— Марк! — вскрикнула Луиза и шагнула ближе.

— Стой! — истошно завопил Марк, внезапно впадая в панику. Луиза замерла. Она не понимала, кому это адресовано — ей или Папкину, но у Марка в руке было оружие, так что она предпочла не шевелиться. — Я тебя не обманываю!

На его шее вздулись вены, когда он заорал на куклу.

— Я этого не делаю! Я больше этого не сделаю! — надрывался он.

Луиза боялась пошевелиться, заговорить или сделать хоть что-то, что могло окончательно столкнуть его в бездну безумия.

— О нет, — застонал Марк, словно выслушав ужасный приговор. — О нет, нет, нет. Не надо. Пожалуйста, не надо.

Его голос был полон неподдельной боли.

— Марк? — позвала Луиза.

— Тебе нужно бежать, Луиза, — быстро заговорил Марк, словно у него оставался последний шанс предупредить ее. — Убирайся отсюда. У него кое-что есть. Кое-что здесь, о чем я напрочь забыл, и он пустит это в ход против тебя, если я его не надену.

— Не надевай его, Марк! — крикнула она. — Ты не обязан делать то, что он требует. Просто хватай Папкина, и уходим!

— Тебе нужно уйти прямо сейчас, — торопливо повторил Марк, не сводя глаз с Папкина. — Мне он ничего не сделает, но тебя уничтожит. Уходи, Луиза, немедленно!

— Марк! — закричала она; голос у нее дрожал, а глаза застилали слезы бессилия. — Он не может причинить нам вреда! Это всего лишь кукла!

— Дело не в нем, — произнес Марк бесцветным, ровным голосом. — Здесь Паук.

У Луизы все внутри оборвалось.

Когда Луизе было девять, а Марку шесть, она бредила собакой так сильно, что не могла представить без нее и дня. Она часами воображала, как обнимает пса за шею. Как разрешает ему спать в своей постели. Как берет его в Алхамбра-Холл и все выходные напролет бросает ему мяч. Она заразила этой мечтой Марка, и вскоре у него тоже началась настоящая собачья лихорадка.

Если в каком-нибудь фильме снималась собака, они засматривали кассету до дыр, прежде чем вернуть ее в «Блокбастер»: «Тернер и Хуч», «Бинго», «Все псы попадают в рай». Дошло до того, что отец разрешил им брать в прокате не больше одного фильма про собак в неделю.

За ужином любой разговор они умудрялись сводить к собакам.

— У Вики пес, Бо, спит прямо в доме, — заводила пластинку Луиза.

— А у Пападопулосов вообще две собаки, — поддакивал Марк.

— За столом о собаках ни слова, — выносил вердикт отец.

Но их было не остановить. Они вели осаду неустанно, веря, что родители рано или поздно сдадутся. Отец твердил, что в итоге забота о животном ляжет на его плечи, уверяя, что, как бы они сейчас ни божились, им быстро надоест выгуливать и кормить пса.

— Не надоест! — спорила Луиза.

— Это вам сейчас так кажется, — отвечал отец, помогая им загружать посудомойку. — Я на работе насмотрелся на такие истории. В итоге именно мне придется таскаться с ним на улицу каждый вечер.

— А вы не думаете, что Мью-Мью будет ревновать? — спрашивала мама, доставая своего любимого игрушечного китенка и заставляя его смущенно прятаться, когда Луиза зажимала ее в углу мастерской.

— Нет, — качала головой Луиза. — С чего ей ревновать? Она же просто кукла.

Мама заставила Мью-Мью закрыть мордочку плавниками.

— Вот, ты обидела ее, — говорила мама.

— Вовсе нет, — протестовала Луиза. — Это вы за нее кривляетесь.

— У-у-у-у, — фальшиво хныкала мама тонким голоском Мью-Мью. — Почему все обижают бедную Мью-Мью?

Луиза и Марк ретировались в детскую. Луиза плашмя упала на кровать. Марк растянулся на полу.

— Никогда нам не купят собаку, — вздохнула Луиза.

Они сидели в тишине, переваривая эту горькую правду. Из-за стены доносилось мерное стрекотание маминой швейной машинки — она шила очередных кукол.

— А как насчет паука? — спросил Марк. — Клей Эстес показывал мне одного у них в классе, он пушистый, прямо как собака. И выгуливать пауков не надо.

— Не нужен мне никакой тарантул, — отрезала Луиза. — Я хочу собаку!

Страстное желание завести собаку было почти физической, ноющей болью где-то под ложечкой, но тот долгий, отчаянный крик принес своего рода облегчение. На следующее утро она проснулась и поняла, что тоска утихла. Ей все еще хотелось собаку, но уже без прежнего фанатизма. К завтраку она и думать об этом забыла. И как раз тогда Марк явился с Пауком.

— Это мой пес, только воображаемый, — объявил он за столом. — Так что никто не обидится, и заботиться о нем буду только я.

Это был интуитивный ход гения. Мама всегда поощряла их фантазию, и раз уж Марк выдумал себе собаку, она просто обязана была подыграть. И, верная себе, она не просто смирилась с Пауком — она его обожала. Она расспрашивала Марка, чем питается Паук, выделила для него специальную миску и каждое утро на протяжении нескольких месяцев насыпала туда воображаемый корм.

Когда они всей семьей выбирались за хот-догами, отец специально открывал заднюю дверь машины, чтобы Паук мог запрыгнуть в салон. А когда дети возвращались из школы, мама подробно отчитывалась перед Марком о том, как Паук провел день.

Описание Паука постоянно менялось. Иногда он был коричневым, иногда черным, потом вдруг обзавелся синей шерстью, а какое-то время и вовсе переливался всеми цветами радуги.

Марк часами пропадал на заднем дворе, играя с Пауком в апорт. Луиза наблюдала, как брат бросает фрисби, зовет Паука, диск падает на траву, а через секунду Марк сам бежит за ним, поднимает и бросает снова. От этого зрелища ей становилось грустно. Можно притворяться сколько угодно, но воображаемый пес никогда не принесет тебе тарелку по-настоящему.

Когда пакет с кормом опустел, новый покупать не стали, а после рождественских каникул Луиза заметила, что Паука все реже берут с собой в поездки. Вскоре Марк и вовсе перестал о нем упоминать. В первое лето, когда Луиза вернулась домой из Беркли, на нее нахлынула ностальгия по детству, и она спросила повзрослевшего, вечно угрюмого Марка, куда подевался Паук. «Кто?» — удивился Марк.

Он вырос и оставил воображаемого друга в прошлом. За долгие годы они напрочь забыли о Пауке. Но Папкин — не забыл.

— Убирайся сейчас же! — закричал Марк на чердаке.

Луиза металась, не зная, что делать. Марк окончательно слетел с катушек, а в руках у него было заряженное оружие. Он мог выстрелить в себя. Мог выстрелить в нее. Ей пришла мысль броситься вперед и вырвать Папкина, но неизвестно, как бы на это отреагировал Марк.

— Марк! — крикнула она, предпринимая последнюю отчаянную попытку. — Тебе нужно уйти со мной прямо сейчас!

Он повернул к ней мокрое от пота лицо; его брови взлетели вверх, а лоб прорезали глубокие морщины отчаяния.

— О нет, — прошептал он. — Паук здесь.

У Луизы все внутри оборвалось.

— Марк, — взмолилась она. — Пожалуйста…

— Прости, — ответил он.

Она услышала это прежде, чем успела осознать: протяжное, утробное, клокочущее рычание прямо у себя за левым ухом. Звук доносился сверху, со стены, почти над самым ее плечом. Кровь застыла в жилах, а сердце сжалось в ледяной комок.

Ей потребовалось колоссальное усилие воли, чтобы медленно повернуться влево под этот непрекращающийся рык. В полумраке чердака она увидела его и вспомнила: Паук в первую очередь был плодом воображения, а собакой — лишь во вторую. Всю жизнь она мысленно представляла его псом, но на самом деле он был тем, чем его нафантазировал шестилетний Марк. А у Паука могло быть столько лап, сколько вздумается маленькому мальчику. Он мог быть зеленым, красным или даже синим. Мог ползать по стенам. Мог свисать с потолка. И у него вполне могла быть пасть, усаженная рядами острых белых зубов, с которых капала густая слизь.