— Как ты мог так долго это игнорировать? — спросила Луиза.

— А это и есть наш метод, — ответил Марк. — Вся наша семья держится на секретах.

Луиза отпила кофе. Он был холодным и настоящим. Надетые наспех шлёпанцы и спортивные штаны были настоящими, чересчур яркие лампы «Вафль-Хауса» были настоящими, официантка была настоящей. Каким-то образом ей нужно было связать этот мир с тем, в котором злобные куклы пытались их убить.

Луиза смотрела, как Марк сыплет сахар в холодный кофе. Может, игра света, а может, дело в ёлке челки, упавшей на лоб, но на миг он снова показался ей младшим братом. Она сперва хотела промолчать, но тогда стала бы еще больше похожа на их мать.

— Марк, — произнесла она. — Папкин приказал мне убить тебя в доме Калвинов, на то Рождество. Всё, что ты помнишь, — правда. Я выманила тебя на лед, я смотрела, как ты провалился, я ушла, а когда вернулась домой, ничего никому не сказала. Потому что Папкин мне запретил.

— Что? — вылупился на нее Марк.

Луиза рассказала ему всё. Когда она закончила, глаза Марка покраснели. Он провел ладонями по обеим щекам.

— Принести вам что-нибудь еще? — спросила официантка, подходя к их столику.

— Только счет, — ответила Луиза.

— Я даже и не помнил, что у тебя тогда уже был Папкин, — произнес Марк, когда официантка отошла. — Забыл, что ты таскала его за собой повсюду. И он с тобой разговаривал?

— Постоянно, — сказала Луиза. — В моей голове. А еще он кусал меня, щипал и делал больно, если я отказывалась делать то, что он велел.

— Вот почему он так тебя ненавидел, — сказал Марк. — Ты его похоронила. Бросила одного. И меня он ненавидел, потому что ревновал. Это как у старших детей, когда появляется новорожденный: им кажется, что их выживают из семьи. Боже мой, Луиза, мы ведь никогда не разговаривали по душам и думали, что всё это — наши личные маленькие секреты… А это история всей нашей семьи.

— Вроде того, — ответила Луиза.

— Вроде того? — переспросил Марк. — А что, по-твоему, произошло с мамой и папой? Ты разве не думала о той ночи? Папкин ревновал, боялся, что я займу его место, поэтому попытался меня утопить. На тебя он разозлился за то, что ты его закопала, и таил обиду, пока не выпал шанс добраться до тебя. И каково, по-твоему, ему было, когда папа сломал лодыжку и мама стала ухаживать за ним?

Официантка снова возникла возле их столика с чеком в руке, поджидая удобный момент, чтобы его положить.

— К чему ты клонишь? — спросила Луиза.

— Весь их брак папа заботился о маме, а мама — о своих куклах, — сказал Марк. — И вдруг всё переворачивается с ног на голову. Мама начинает выхаживать папу и совсем забывает про Папкина. Что, если Папкин приревновал её к папе точно так же, как до этого ко мне?

Всё сходилось настолько идеально, что Луизе оставалось лишь выдавить: «О».

— Что, если тот «приступ» был вовсе не приступом? — продолжал Марк. — Что, если Папкин напал на папу — точно так же, как напал на тебя, — и мама наконец осознала, что всё зашло слишком далеко? Может, потому она и повезла папу в больницу посреди ночи? Маму настолько сжирала вина, что она потеряла бдительность, проскочила на красный… И вот мы здесь, а они оба мертвы. И всё из-за Папкина.

Луиза вспомнила молоток на полу в гостиной. Скол на журнальном столике. Трость, брошенную перед телевизором.

— Папкин был первым, — сказал Марк. — Он появился здесь раньше всех нас. Папкин помнит маму еще девчонкой. Для него единственный сущий человек на свете — это мама. Слушай, а почему, по-твоему, они заколотили чердак? Нет там никаких белок.

Луиза больше не могла терпеть официантку, нависающую над ними. Подняв глаза, она спросила: — Мы чем-то можем вам помочь?

— Я просто хотела предупредить, — ответила официантка. — Тот методистский пастор, про которого я рассказывала? Он пришел. Кажется, он вам не помешает.

Марк и Луиза брели по промерзшей парковке «Вафль-Хауса» в серых, безжизненных сумерках рассвета, направляясь к пикапу Марка. Марк глубоко засунул руки в карманы, тяжело переставляя ноги.

— Марк? — позвала Луиза.

Он обернулся. Лицо его было измождённым, усталым, и Луизе стало грустно видеть за водянистыми красными глазами то самое детское лицо.

— Прости меня, — сказала она. — Жаль, что я не была сильнее. Жаль, что никогда никому не рассказывала.

— Ты была ребёнком, — ответил он.

Мимо парковки с грохотом проехал огромный эвакуатор; жёлтые мигалки вспыхивали, минивэн висел на задних цепях.

— Это было нечто большее, чем просто детство, — сказала она, когда грузовик проехал мимо. — Я боялась, что мама с папой посмотрят на меня иначе, отправят к врачам, и я перестану быть собой. Мне было стыдно. И проще было притвориться, будто ничего не случилось. Но всё это время, всю свою жизнь, я знала: со мной что-то не так. Всю жизнь я боялась, что если не буду делать всё абсолютно правильно, реальность рухнет и я снова потеряю себя. В том доме мне было очень страшно.

— Теперь ты знаешь, что я чувствовал последние двадцать лет, — сказал Марк.

Она посмотрела на своего младшего брата, стоящего перед ней в футболке «Dead Milkmen», карго-шортах и сандалиях Teva; на этого мужчину с пивным животом, которого знала с детства; на единственного человека в мире, который знал их родителей так же хорошо, как и она; на единственного, кто знал, что на самом деле произошло у Калвинов на Рождество; на единственного, кто знал про Папкина, про всё — с самого начала. Ей нужно было протянуть к нему руку. Дать понять, что теперь, когда она узнала о худшем его поступке, она не считает его чужим. Теперь, когда он узнал о худшем её поступке.

Она не знала, как лучше начать, поэтому внезапно шагнула вперёд, преодолевая годы отчуждения, широко раскинула руки и обняла его, прижав к себе его жёсткое тело. Первые пять секунд ей хотелось отстраниться, но она заставила себя продолжать. Через мгновение он обнял её своими большими руками и прижал к себе — чуть крепче, чем ей бы хотелось, но это было нормально. Ему нужна была старшая сестра, и она могла оставаться в этом положении столько, сколько ему потребуется.

Она сжала его, желая дать понять, что всё будет хорошо.

— Всё будет хорошо, — пробормотал он ей в ухо, похлопывая по спине.

— Правильно, — сказала она, решив, что он немного запутался. — Всё будет хорошо, Марк.

Она ещё раз сжала его. Он ответил тем же.

— Я прощаю тебя, — шепнул он ей в ухо.

Лоб Луизы сморщился. Неужели он думал, что он утешает её? Он начал раскачивать её из стороны в сторону, и она тоже стала раскачивать его, подавая ясный сигнал: утешает именно она. Он издал успокаивающий звук. Неужели он ожидал, что она расплачется? Нужно было закончить это, пока ситуация не зашла слишком далеко.

Ещё раз крепко обняв Марка, она отстранилась и сделала шаг назад. Он отпустил её, и они стояли, глядя друг на друга на пустой парковке, соблюдая почтительную дистанцию.

— Тебе стало легче? — спросила она.

— Надеюсь, тебе стало легче, — ответил он. — Со мной всё в порядке.

— Замечательно, — сказал он и тут же, похоже, осознал несоответствие. Глаза его сузились. — Ты что, думала, что ты — ?..

Она оборвала его:

— Итак, что будем делать дальше? — спросила она. — С домом. Я имею в виду, ясно, что внутри были не мама с папой. Плохие вибрации, которые ты чувствовал, всё это — Папкин. А ты его убил.

— Без сомнения, — подтвердил Марк. — То есть я определённо застрелил этого маленького ублюдка.

— Ты стрелял в него много раз, — согласилась Луиза.

— А что насчёт остального? — спросила она. — На этот раз мы не можем это игнорировать. Это наша ответственность.

— Куклы Марка и Луизы, — произнёс Марк.

— Да, — кивнула Луиза. — Именно.

Она не знала, как признаться, что Рождественский вертеп с белками хранится у неё.

— Ты права, — сказал Марк, проведя ладонью по лицу. — Нам нужно разобраться с остальным. Наверное, стоит просто сжечь этот чёртов дом. В фильмах ужасов с домами с привидениями и всякой проклятой дрянью всегда так поступают, да? Огонь очищает всё.

— У тебя на всё один ответ? — спросила Луиза.

Марк напрягся.

— Это не смешно, — сказал он.

— Извини, — смущённо сказала Луиза, но Марк уже перебил её, усмехнувшись.

— Это на самом деле смешно, — сказал он. — Не думал, что ты на такое способна.

Мимо них проехали машины — сначала одна, потом три; поток постепенно густел, пока вокруг светлело.

— Глупо снова заходить в дом, — сказал Марк. — Всё равно ценность представляет только участок. Покупатель просто снесёт этот сарай и выстроит что-то побольше.

— Я то же самое говорила Мерси, — ответила Луиза. — Но она уверяет, что сам дом довольно ценный — из-за хорошей планировки. Она считает, что мы сможем продать его какой-нибудь семье гораздо дороже, чем застройщик даст за землю.

— Чёрт, — сказал Марк и закружил на месте, всплеснув руками. — Чёрт!

— Знаю, — сказала Луиза.

— Чёртов капитализм зажал нас в тиски, — сказал Марк.

— Другого выхода нет, — сказала Луиза.

— Давай позвоним Агуттеру, — сказал Марк. — Он всё решит за час.

Луиза покачала головой.

— Дерьмо, — сказал Марк. — Мне до смерти не хочется этого делать.

— Ты же застрелил его, — сказала Луиза. — Ему досталось по полной. Давай просто сожжём его, а с остальным разберёмся без проблем. Им ни за что не справиться с нами обоими. Главное — держаться вместе.

## Глава 24

Они сидели в пикапе Марка, глядя на темный дом и пытаясь набраться смелости, чтобы войти внутрь.

— Слушай, — сказал Марк, — мы просто заходим, хватаем его, выносим во двор и бросаем на гриль.

— Именно, — согласилась Луиза. — Туда и обратно.

— Я изрешетил его в хлам, когда стрелял, — сказал Марк. — От него почти ничего не осталось.

— Ошметки одни, — согласилась Луиза.

Но никто из них не двигался. Они продолжали смотреть на дом. Мимо пробежал трусцой какой-то мужчина, и Луиза подумала, как они выглядят со стороны: двое грязных, изможденных людей, явно не спавших всю ночь, сидят в пикапе и пялятся на темные окна.

— И Папкин — единственный, кто шевелился? — спросил Марк. — Точно? Ты ничего от меня не скрываешь?

— Еще куклы Марк и Луиза, — ответила Луиза. — И, возможно, Рождественский вертеп с белками. Они втроем напали на меня тогда. Прости.

— Черт! — выдохнул Марк, откидываясь на спинку сиденья.

— Но мне кажется, я их прикончила.

Луиза слушала, как пощелкивает, остывая, двигатель пикапа. Она смотрела на простой кирпичный фасад дома, на крашеные ставни, на темные окна. Все это казалось маской, которую ее семья носила поверх своего настоящего лица.

— Как думаешь, это все? — спросила она.

— Без понятия, — ответил Марк. — Но я захвачу свой уравнитель.

Он приподнял пистолет, лежавший у него на бедре. Луизе хотелось велеть ему убрать оружие, пока кто-нибудь не вызвал полицию, но ведь именно этим пистолетом он спас ей жизнь. Ее левый глаз все еще ныл после того, как Папкин ткнул в него иглой.

— План такой, — сказал Марк. — Сначала Папкин. Хватаем его, сжигаем, а потом беремся за куклы Марк и Луиза — чисто для верности. И за Рождественский вертеп с белками.

— Все куклы должны быть уничтожены, — сказала Луиза. — Ради нашей безопасности.

— Черт, — вздохнул Марк. — Но их же там прорва.

— Пошли, — сказала Луиза и, прежде чем успела передумать, выскочила из пикапа. Она зашагала по заиндевевшей траве, придерживая спадающие спортивные штаны одной рукой. В тени кусты казались расплывчатыми силуэтами. От холодного воздуха по коже побежали мурашки. Шагов Марка позади слышно не было, но она не смела обернуться, чтобы проверить: обернись она хоть раз — и вся ее смелость испарится, и тогда уже ничто в мире не заставит ее снова переступить порог этого дома.

Сердце у нее отлегло, когда она услышала тяжелые шаги Марка по траве позади. Он держал пистолет в руке, стараясь прятать его за бедром. Ну, по крайней мере, он пытался не привлекать внимания. Марк приоткрыл сетчатую дверь, Луиза взялась за ручку, повернула ее, и они бесшумно скользнули внутрь.

Луиза замерла у самого входа, прислушиваясь. Марк тихо притворил за ними дверь, обошел сестру и двинулся по центру коридора, держа пистолет обеими руками. Она покрепче перехватила сползающие штаны на талии и пошла следом.

Она настигла его в своей спальне. Марк стоял посреди комнаты и тупо смотрел на обгоревший ковер. Сквозь занавески просачивался серый утренний свет, обнажая очевидное: Папкина здесь не было. Повсюду валялись клочья его набивки. У Луизы все тело покрылось гусиной кожей от дурного предчувствия.

— Черт, — прошептал Марк.

Он принялся обыскивать комнату: заглянул под кровать, проверил шкаф. Затем вышел в коридор и резко замер.

— Лулу, — позвал он шепотом.

Он указывал на вентиляционную решетку в стене. На остром краю металлического воздуховода зацепился лоскут ярко-желтой ткани Папкина. Луиза достала телефон и опустилась на корточки перед вентиляцией. Она посветила фонариком вглубь шахты. Чуть дальше, на изогнутом металлическом стыке воздуховода, от сквозняка слабо колыхались несколько желтых нитей.

Наверху, на чердаке, что-то маленькое упало и покатилось по полу. В полумраке они испуганно переглянулись, округлив глаза. Луиза указала пальцем строго вверх. Марк кивнул.

Она быстро переоделась в джинсы и обулась, чтобы двигаться свободнее, затем взяла с кухонного стола молоток и протянула его Марку. Тот взобрался на один из обеденных стульев — тех самых, которыми Папкин забаррикадировал ее, — и принялся тихонько отрывать доски, закрывавшие люк на чердак. Он передавал их Луизе по одной; из дерева торчали гнутые гвозди и обломки саморезов. Она аккуратно складывала их вдоль стены. Когда Марк оторвал последнюю доску, он вернул ей молоток, и она положила его рядом со стопкой досок. Марк ухватился пальцами за край люка и посмотрел вниз, встретившись взглядом с Луизой.