Когда я проснулся в тот раз, на руках засохло что-то липкое. Попробовал: апельсиновый сок. В волосах запёкся желток. Голые ноги были грязными и покрытыми порезами, и я знал, кто эта женщина. Видел её раньше. Это была миссис Марстен.

Не хотелось об этом думать. Это был не я, это был Папкин. Я снова надел маску и спрятался в Тикиту-Вудс. Но рано или поздно приходится выходить.

В следующий раз, очнувшись, я оказался в подвале, в грязных джинсах, окружённый лицами Папкиных на стенах, и все они смеялись надо мной. Он был сильнее нас. Мы отдали ему слишком много. Никогда не говорили «нет». У него не было границ. То, что должно было случиться дальше, будет очень, очень плохо.

Мне нужно было что-то сделать, пока я ещё был самим собой, потому что в этот момент моё «я» выскальзывало, как кусок мыла в ванне. И хотя хотелось убежать и спрятаться, в тот единственный миг, в том холодном подвале, я понял: возможно, больше никогда не буду Марком. Не думая, схватил зажигалку. Щёлкнул колёсиком, поднёс пламя к подбородку большой маски Папкина, висящей на стене, и держал, пока большой палец не обгорел. Я был идиотом. Папье-маше горит быстро, а маска висела рядом с деревянной лестницей. В одну секунду я щёлкнул зажигалкой, а в следующую пламя метнулось по стене, от маски к маске, от Папкина к Папкину, лижу перекрытия верхнего этажа.

Натянув футболку, я кое-как доплёлся до задней двери. Жар за спиной стоял такой, будто там растопили гигантскую печь. В голове промелькнула мысль: надо выйти, предупредить Сэди, Ричарда и Кларка. Ноги распухли, порезы на них воспалились и гноились. Пока я хромал к палисаднику перед домом, до меня окончательно дошло: я влип по самые уши.

Из палисадника пламени пока не было видно — только густой дым, валивший из выбитых задних окон, да оранжевые демоны, плясавшие за стёклами. Я спотыкался на крыльце, деревянные ступени обжигали босые ступни. Я кричал Ричарду и Сэди. А Кларку? Кричал ли я Кларку? Хотелось бы верить, что да.

Нужно было что-то делать, но огонь разгорался всё сильнее, а сил у меня совсем не осталось. Я понимал: мне их не спасти. Никого из них. На себя-то едва хватало. Я пытался остановить то, что мы затеяли, но действовал наобум. Это было решение Папкина — чистые инстинкты и голые эмоции. Я сжёг собственных друзей.

Я знал, что с минуты на минуту сбегутся люди. Смотреть на дело своих рук я не мог: я был трусом, а сбежать в Тикиту-Вудс на этот раз не получалось — все маски Папкина гибли в огне. И я повернулся и поплёлся прочь по дороге в рваной футболке и грязных джинсах, хромая на окровавленных босых ногах. Оглянувшись, я увидел, как столб дыма поднимается в холодное голубое небо. Острые камни впивались в подошвы, но свежий воздух приносил облегчение. Я позволил ему омыть себя, словно реке, смыть грязь, выжечь все мысли и опустошить разум. А спустя какое-то время я услышал вопль сирен.

За спиной визгнули тормоза, и возле меня притормозил темно-синий минивэн.

— Сынок, ты ранен? — спросил здоровяк с короткой стрижкой-ёжиком.

От этого «сынок» горло сдавило слезами, но я всё же сумел прохрипеть: — Автовокзал… Пожалуйста… Мне нужно домой.

Он постелил на заднее сиденье газету — слишком уж я был грязным, — но едва минивэн набрал скорость, я почувствовал, как тот дом, Кларк, Орган, Ричард, Сэди, Папкин, пожар и все те кошмарные, непростительные вещи, которые я совершил, остаются позади, ослабляя хватку. Навстречу нам промчалась пожарная машина.

На автовокзале я вылез из фургона, даже не попрощавшись. Нужно было двигаться дальше, пока оставались силы. Подошёл к первой попавшейся кассирше и выдавил: — У меня нет денег, но мне очень нужно домой, в Бостон. Мне нужно к маме.

Женщина поджала губы и оглядела зал.

— Сильно вляпался? — спросила она.

— Очень, — ответил я.

Она покликала мышкой и протолкнула билет через щель внизу окошка кассы.

— Автобус через сорок пять минут, — сказала она.

Вот тут я и разрыдался.

Когда подошёл автобус, кассирша о чём-то пошепталась с водителем, и тот впустил меня первым, разрешив пройти в самый хвост салона. Кроме меня, там ехало от силы человек двенадцать. Едва мы выехали на шоссе, мне стало тесно в собственной коже. Стоило закрыть глаза, как перед глазами вставало вопящее лицо миссис Марстен, а в ушах ревел огонь. Я содрогался и просыпался, но через пару минут ровный гул двигателя снова убаюкивал меня, и я опять слышал пламя и вздрагивал.

Я больше не хотел быть собой. Я бросил их умирать. Я не мог с этим жить. Мне хотелось снова стать Папкиным — ведь тогда я вернулся бы в Тикиту-Вудс, где нет никакой ответственности. Кости казались слишком большими для моего тела, они будто распирали кожу изнутри. Увидев указатель «Бостон — 15 миль», я разрыдался, потому что понял: мне предстоит до конца дней быть Марком.

Я вышел на Южном вокзале, отыскал на карте Бостонский университет и пошёл пешком. Путь был неблизкий, но выбора у меня не оставалось. Около полуночи улицы стали казаться знакомыми. Через час я миновал охранника и прошёл в общежитие. Студенческий никто не спросил, и слава богу — мой остался где-то в другом штате. Я забрал запасной ключ из дежурки, вошёл в свою комнату и встал под долгие струи горячего душа.

Стоило закрыть глаза, как в ушах снова раздавались крики: кричала миссис Марстен, кричал огонь, кричали Сэди и Ричард.

Я рухнул на кровать и отключился.

Следующие несколько дней в памяти сохранились отрывками: сосед по комнате то приходил, то уходил, в комнате то светлело, то темнело, я то оставался один, то кто-то находился рядом.

Помню, как пил холодную воду из-под крана. Помню, как подобрал с пола рассыпанную мелочь и купил в автомате чипсы со вкусом барбекю.

Снова темнело, снова светлело, чувства голода у меня уже не было — я просто лежал и позволял миру кружиться самому по себе.

В какой-то момент я открыл глаза и увидел маму, сидящую на краю кровати.

— Я так волновалась, — сказала она.

Я соврал, что подхватил мононуклеоз. И сказал, что хочу домой. Думаю, она понимала: дело не только в болезни, но не стала расспрашивать, а я ничего не объяснял.

Так нам обоим было куда проще.

Она накормила меня супом-пюре и собрала вещи.

На следующий день я официально отчислился из Бостонского университета.

И вот тогда она наконец задала вопрос:

— Где Папкин?

Именно этого я и боялся. Что я мог ей сказать? Что он сгорел в Вустере, когда я погубил людей из своей радикальной кукольной труппы?

Я сделал единственное, что мне оставалось. Соврал.

— Я оставил его у своего партнёра по сцене, — сказал я. — Он пришлёт его по почте.

Это давало хотя бы какую-то передышку. Но мама не поверила.

— Позвони ему и спроси, не может ли он привезти куклу в отель, — сказала она. — Мы не можем уехать без Папкина.

Я ответил, что позвоню, но делать этого не стал.

Позже я сказал маме, будто никто не взял трубку, но я оставил сообщение и они отправят Папкина посылкой.

Мы выехали из отеля в шесть вечера, хотя самолёт улетал только в десять — чисто в папином духе, тот тоже всегда приезжал в аэропорт спозаранку.

Когда мы сели в такси, она спросила адрес моего партнёра.

Я так увяз во лжи, что не видел из неё выхода. Мозг был слишком измучен, чтобы на ходу выдумать несуществующий адрес, поэтому я назвал единственный, который знал.

Дом пятьсот двадцать три на Уилер-стрит встретил нас тёмными окнами, и я перевёл дух. Их нет. Я постучу, никто не откроет, я скажу маме, что Папкина пришлют почтой, а потом мы улетим домой и с остальным разберёмся позже.

— Альберт и я подождём, пока ты заберёшь Папкина, — сказала она. Разумеется, она уже успела узнать, как зовут таксиста, что он инженер-химик из Нигерии и что его сестра — монахиня.

Выхода не было.

Я вышел из машины. Мама провожала меня взглядом, пока я переходил улицу; каждый шаг давался с животным ужасом.

Поднимаясь по крыльцу, я всё ждал, что вспыхнут прожекторы, из засады высыплют полицейские, скрутят меня и арестуют за поджог.

Но ничего не произошло. Я просто снова стоял у знакомой двери.

Деваться было некуда — я нажал на кнопку звонка и замер.

Внутри долго стояла тишина, и я уже решил, что пронесло, как вдруг входная дверь квартиры отворилась, выплеснув в прихожую свет.

Сквозь матовое стекло не удавалось разглядеть, кто идёт, — просто приближающаяся фигура.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Кларк и молча смотрел на меня.

Те же ботинки, те же очки, так же растрёпаны волосы… Но ни ожогов, ни повязок, ни шрамов.

Может, мы и не ездили ни в какой Вустер?

Может, всё это мне просто приснилось?

— Привет, — сказал я.

Он глянул через моё плечо на ждущее такси, и я увидел, как до него мгновенно всё дошло.

— Всё в порядке? — спросил я тихим голосом. — С домом твоих родителей всё в порядке?

— Чего ты хочешь? — спросил он.

Голос звучал так, будто мы впервые видимся.

— Кукла Папкина… Она мамина, — сказал я. — Мне нужно её забрать.

Он замер на секунду, и я подумал: вдруг Папкин сгорел?

Я ведь мог сказать маме, что куклу потеряли. Она была бы раздавлена, но я бы освободился.

Спустя миг Кларк развернулся и ушёл вглубь дома. Я мог бы пойти за ним, узнать, там ли Сэди и Ричард, выяснить всё разом, но сил еле хватало даже на то, чтобы просто стоять, и я остался ждать.

Через минуту он вернулся с Папкиным в руке.

И протянул его мне.

— Ты… — начал я, но горло перехватило. Я сглотнул и попробовал снова: — С Сэди и Ричардом всё в порядке?

Выражение его лица не изменилось. Он просто бросил Папкина на доски крыльца и захлопнул дверь у меня перед носом.

Сквозь стекло я смотрел, как он уходит обратно к себе в квартиру.

Потом повернулся и побрёл через улицу, держа Папкина в руке.

Я больше не тянулся к нему.

Я был просто Марком. Марком, который, возможно, погубил двух человек по собственной глупости и эгоизму, и с этим мне требовалось жить до конца своих дней.

В свете фонаря я посмотрел вниз на Папкина — тот улыбался мне в ответ, и на мгновение во мне вспыхнуло желание натянуть его на руку и снова исчезнуть в Тикиту-Вудс.

Но я пересилил себя, заставил ноги идти и сел обратно в такси.

— Этот человек выглядел слишком старым, чтобы быть студентом, — заметила мама, когда я закрыл дверцу.

Прежде чем я успел ответить, она забрала у меня Папкина и уложила к себе на колени.

— Привет, ты, — прошептала она.

— Он был ассистентом преподавателя, — сказал я ей.

Всю дорогу до аэропорта она болтала с Папкиным и с таксистом.

Не знаю, что она потом рассказала папе, но ни она, ни он ни разу не заговорили со мной о Бостоне. И я никому и никогда об этом не рассказывал. Словно этих шести месяцев моей жизни не было вовсе.

## Глава 23

Луиза позволила молчанию продлиться как можно дольше — из уважения, но потом не смогла сдержаться.

— Если я сейчас же не схожу в туалет, — сказала она, — то обмочусь.

Она выскользнула из кабинки, пробормотав «мои штаны», и бросилась в уборную, плотно закрыв за собой дверь. Вернулась через минуту, чувствуя себя гораздо лучше. Сидя под яркими лампами «Вафль-Хауса», Марк выглядел потерянным.

— Посмотри на меня, — сказал он, наклонившись вперёд; живот складками лёг на колени. — Ты не сумасшедшая. Это действительно случилось. На тебя напала кукла из маминого детства. Он реален. Я видел, на что он способен. Он — сердце всего этого. Но я его застрелил. Папкин на этот раз точно мёртв.

Их глаза встретились. Луиза кивнула.

— Ты точно выбил всю дурь из маминой куклы, — сказала она.

Уголки глаз Марка сморщились, и она начала смеяться.

— Не делай из этого шутку, — сказал он, но было уже поздно.

Они оба разразились смехом. Не истерическим, а настоящим. И это было хорошо. Смех лишал Папкина власти над ними. Казалось, произошедшее стало семейной историей, которую они наконец-то разделили. Казалось, всё наконец-то закончилось.

«Надо сказать ему сейчас», — подумала Луиза. «Надо рассказать про пруд».

Она открыла рот, но в этот момент к столу подошла официантка.

— Как дела, ребята? — спросила она.

— О, у нас всё отлично, — ответил Марк. — Мы тут сильно сдружились.

Официантка не проявила ни малейшего интереса и исчезла прежде, чем Марк закончил фразу. Они медленно пришли в себя.

— Всё, что ты видела сегодня, я тоже видел, — сказал Марк искренним и спокойным голосом. — Дело не в тебе, дело в нашей семье. В Папкине.

Луиза не узнавала человека, сидящего напротив. Он не бросил учёбу в Бостонском университете на первом курсе из-за того, что слишком увлекался вечеринками. Не вернулся домой ныть, как избалованный ребёнок. Его укусила та же тварь, что и её, только ещё сильнее. Ему нужно было знать правду.

Но вдруг в голову ворвалась другая мысль, и по венам Луизы разлился горячий гнев.

«Что наша мама с нами сделала?»

Она внесла Папкина в их жизни. Подарила его Луизе и Марку, и Папкин дважды чуть не убил Марка, а теперь чуть не убил Луизу. Мама наверняка видела, как Луиза закопала его в тот день, а потом выкопала, отчистила до блеска и положила на свою кровать. Но вместо того чтобы попытаться понять, почему дочь его похоронила, она сделала вид, будто ничего не произошло. Когда Папкин разрушил жизнь Марка в Бостонском университете, мама не задала ни единого вопроса — потому что не хотела знать ответов. Она пожертвовала ими ради Папкина.

— Прости меня, — сказала Луиза. — Мне нужно, чтобы ты знал: мне очень жаль. Жаль, что я считала тебя не тем, кто ты есть на самом деле. Жаль, что ненавидела тебя за это. Ненавидела годами. Но почему ты молчал? Ты мог мне рассказать.

— Когда? — спросил Марк, скребя боковой стороной вилки по тарелке, счищая застывший жир с зубцов. — На всех наших посиделках? Во время всех этих весёлых ночных разговоров, когда мы красили ногти и пили белое вино? Мама была единственным человеком, который что-то знал, но она никогда меня ни о чём не спрашивала. Мне было стыдно и страшно. До сих пор страшно. Знаешь, сколько лет я прожил в страхе? Мы разнесли дом той женщины. Я сжёг дом родителей Кларка. Не знаю, что стало с Сэди и Ричардом. Любой из них может внезапно появиться и разрушить мою жизнь. Или не разрушить. Не знаю, что хуже. Я живу в постоянном ужасе и настолько боюсь, что не могу сделать даже такую простую вещь, как загуглить их имена, чтобы узнать правду.