Миссис Марстен испарилась, большинство учителей тоже разбежались, так что мы быстро собрали декорации и сгрузили всё в универсал. Мы всё ещё были на подъёме — а что до плачущих деток, так настоящее искусство и не должно нравиться абсолютно всем! К утру они и не вспомнят, из-за чего ревели, зато, глядишь, у кого-то из них возникнут вопросы об американской гегемонии. Кларк пошёл в здание за чеком. Солнце скрылось за тучами, заметно похолодало. Вернулся он о-о-очень нескоро.

— Они нам не заплатили, — сказал он.

— В смысле? — спросил Ричард.

— В прямом. Чека нет, — ответил Кларк. — Заявили, что мы нанесли детям психологическую травму и, возможно, нарушили «Закон о патриотизме».

— Какой ещё закон?! — обомлел Ричард.

— Я потратила сорок долларов только на бензин! — воскликнула Сэди.

— Придётся пока обойтись, — вздохнул Кларк. — Они в бешенстве.

— И на еду! — добавила она.

— Это полное дерьмо! — вмешался я.

Я чувствовал, что ситуация требовала крепкого словца.

— Я вбухал триста семьдесят пять долларов в материалы для этого шоу! — закипел Ричард. — У меня чеки сохранились! Понравилось им, не понравилось — они обязаны хотя бы возместить расходы!

Администрация школы с этим не согласилась. На парковке разгорелась яростная перепалка между нами, миссис Марстен и парой её прихвостней. Мы пытались толкать речи о свободе слова и психологической гибкости детей, а они сыпали провокационными словечками вроде «извращенцы» и «самоуправство». Закончилось всё тем, что кто-то вызвал полицию.

К тому моменту, когда миссис Марстен закончила объяснять копам, что весь сыр-бор разгорелся из-за оплаты кукольного спектакля о вине Америки в 11 сентября, показанного третьеклассникам, полиция окончательно перестала слушать наши аргументы. Нас заставили полностью разгрузить универсал. Генерала теперь точно придётся перекрашивать заново.

Ричард настойчиво пытался растолковать им разницу между пропагандой наркотиков и разоблачением ЦРУ, использующего героиновый трафик для тайного финансирования войн, но копы уже всё для себя решили. Когда они закончили «досмотр» нашего автомобиля, уцелевших кукол почти не осталось. С одной стороны, это доказало невероятную силу кукольного искусства, но с другой — выглядело чертовски унизительно.

Когда нас наконец отпустили, дети уже давно разошлись по домам, и школьный двор опустел. Мы замёрзли до костей и были зверски голодны. Полицейский патруль провожал нас до самой границы города, дабы убедиться, что мы убираемся восвояси, — что было явно чересчур. Я взглянул на Кларка на переднем сиденье: его лицо побелело, губы были сжаты в узкую щель. Левая рука подрагивала от сдерживаемых чувств, а правую он глубоко прятал в Папкине, лежавшем у него на коленях.

Зимой в Массачусетсе темнеет рано, и к моменту, когда мы приехали в загородный дом его родителей, вокруг стояла непроглядная тьма. Мы вошли и зажгли холодные люминесцентные лампы. В доме царил дубак: отопление едва теплилось. Кларк не обронил ни слова: просто поднялся наверх в хозяйскую спальню и заперся. Разговаривать никому не хотелось. Мы затолкали в себя быстрорастворимые макароны с сыром и разбрелись спать. Я улёгся на диване в гостиной; мне давно не было так холодно.

Посреди ночи я проснулся отлить, а на обратном пути заметил оранжевые отсветы, плясавшие на кухне. Заглянув в окно, я увидел Кларка на заднем дворе. На его руке сидел Папкин. Они развели костёр и завораженно наблюдали за пламенем, их бледные лица светились в темноте.

На следующее утро Кларк объявил, что понял, в чём была наша ошибка.

— Наша ошибка в том, что ты подрядил нас давать политический спектакль в начальной школе! — отозвался Ричард.

— Наша ошибка в том, что мы сбились с пути, — ответил Кларк. — Мы обленились. Нужно идти глубже. Нужно работать. Я много общался с Папкиным: в нём есть такая глубина, рядом с которой остальные наши куклы — просто дохлая ветошь. Я хочу, чтобы мы остались здесь. Хочу вернуться к истокам. Хочу исследовать идеи, которые открывает мне эта кукла.

Мы были кукольниками. Никого из нас не удивило намерение прислушаться к тому, что говорит кукла.

— Политика приходит и уходит, — продолжал Кларк. — Мы стали кукольниками, потому что знаем: в Панче, Петрушке, Гиньоле скрыты первобытные, дестабилизирующие силы, чистая анархия. Мы способны выпустить их наружу, бросив вызов властным структурам, что пытаются превратить нас в ура-патриотов, насаждающих Pax Americana по всему миру. Мы должны стать чем-то большим, чем бегущая строка на CNN. Нам нужно слушать Папкина. Это наш шанс. Если мы останемся здесь и как следует поработаем, то вернёмся с чем-то поистине диким, мощным и настоящим. Вопрос лишь в одном: готовы ли вы трое отдать искусству неделю своей жизни?

Разумеется, мы были готовы. Мы пообещали остаться на неделю и устроить интенсивный мастер-класс. Раньше труппа уже устраивала здесь творческие выезды, так что подвал был забит расходными материалами. Мы сделаем новые маски, новые куклы и начнём собирать новое шоу. Шоу, верное нашей сути. Шоу, продиктованное той первобытной силой, которую выпустил Папкин.

— Прошлой ночью я уже начал, — сказал Кларк.

Он спустился в подвал и вернулся с тремя готовыми, полностью раскрашенными масками. Огромные чёрные глаза, распахнутые в оскале рты, пухлые белые щёки. На их лицах застыли улыбки, сулившие безумное озорство. Это были Папкины.

Увеличенное до гигантских размеров лицо Папкина казалось ещё более диким, опасным и выжженным безумием — точь-в-точь граната с выдернутой чекой.

— Думаю, пора, — произнёс Кларк, — заняться делом по-настоящему.

Когда работаешь с маской, ты подстраиваешь под неё собственное лицо. Ты отпускаешь себя, и маска сама показывает, что делать. Она использует твоё тело, чтобы поднять вещь, опрокинуть мебель или выкинуть то, смысл чего тебе самому неведом, но главное — ты подчиняешься её воле. Ты не сопротивляешься. Ты позволяешь её личности вытеснить твою. Плюс заключается в том, что ты не несёшь ответственности за свои поступки, ведь ты лишь сосуд для маски. Единственное правило, которое необходимо соблюдать неукоснительно: когда ведущий мастер-класса говорит: «Снимите маски», ты обязан сделать это незамедлительно.

Проблема заключалась в том, что Кларк так и не велел нам снять маски.

На первой же сессии с Папкиными он объявил, что заведёт таймер на пять часов. Пять часов — огромный срок, чтобы позволить трём маскам бесноваться в доме! Когда он наконец помог нам стянуть их, моё лицо было мокрым от пота, и как же приятно было вдохнуть воздух, не воняющий твоим собственным выдохом. Рубашку Сэди можно было выжимать. У Ричарда через весь лоб тянулся багровый след, а глаза налились кровью.

Трудно описать, каково это — носить маску. Ты сознаёшь, что происходит вокруг, но всё кажется бесконечно далёким. Чем дольше маска на тебе, тем сильнее отчуждается мир за прорезями для глаз. Целые куски времени выпадают, пока маска бодрствует, а ты погружаешься в полудрёму. Но это дарит облегчение, ведь ты ничего не контролируешь. Ни в чём нет твоей вины. Ты — кукла.

Как говорил Кларк: «Кукла — это имущество, которое владеет своим владельцем».

А маска превращает в куклу человека.

Смутные образы того первого сеанса до сих пор стоят у меня перед глазами. Попроси меня кто-нибудь записать, чем мы занимались, я бы написал: «играли». Но на самом деле мы разнесли дом к чертям. Папкины изрезали диванные подушки в лапшу, и мы потом находили наполнитель на краю заднего двора. Папкин добрался до запасов еды и растоптал большую часть продуктов в кашу на кухонном полу. А один из Папкиных выдрал все страницы из телефонного справочника и забил ими унитаз на первом этаже.

— Мои родители всё равно собирались делать здесь ремонт, — успокоил нас Кларк. — Не берите в голову. Главное — я исписал целую тетрадь заметок! Вы подключились к мощнейшим архетипам. Это начало по-настоящему великого шоу. Со стороны казалось, будто я заперт в доме с оравой монстров. Это было абсолютно жутко!

А потом он расхохотался. Я никогда в жизни не видел его таким счастливым.

Кларк никогда не снимал Папкина и заставлял нас носить наши маски всё дольше и дольше. Наша жизнь превратилась в мутные сны, прерываемые лишь моментами, когда мы ощущали холод, тошноту и невыносимую неловкость в собственном теле. Всё чаще нам казалось, что лучше просто раствориться в снах Папкина.

Мы просыпались и находили дом заваленным обёртками Little Debbie, пустыми пакетами из-под конфет, раздавленными коробками Entenmann’s. Просыпались с болью в животе, с засохшим кремом вокруг ротовых отверстий наших масок. У Папкина, видимо, была страсть к сладкому. Мы заполнили подвал куклами, которых смастерил Папкин, и все они были Папкинами. Маски Папкиных покрывали стены — от размера с пробку бутылки до размера с крышку мусорного бака. Мы просыпались покрытые папье-маше.

Спустя несколько дней мы начали просыпаться голыми и перепачканными дерьмом. Тела покрывались синяками и порезами. На стенах появлялись надписи на языке Папкина, вроде «Kakawewe!» — его победного клича. В периоды бодрствования мы молча принимали душ и ели, а Кларк неизменно повторял: «Мы получаем отличный материал».

Затем мы снова надевали маски и становились Папкиными.

Мы потеряли счёт времени. В стенах начали появляться дыры, пальцы на моей левой руке казались сломанными. Окна были разбиты, но только со стороны заднего двора, где их не было видно с улицы. Однажды мы проснулись и обнаружили, что половина гипсокартона в гостиной вырвана, а изоляция растащена по всему дому. Папкин сломал водонагреватель, и мы начали мыться под ледяным душем. В конце концов даже вода перестала течь.

Сейчас это кажется глупым. Ясно, что мы теряли рассудок. Но тогда так не казалось. Казалось, мы творим магию. Казалось, нами овладели силы, превосходящие нас самих. Казалось, это могущественно.

Теперь я понимаю: мы прятались. Прятались от нашего провала в начальной школе Уорчестера. Прятались от невозможности остановить войну. Прятались от того, что не могли изменить мир своими скромными талантами. Каждый человек в какой-то момент осознаёт это, верно? Это часть взросления. Ты понимаешь, что не станешь звездой шоу. Понимаешь, что будешь счастлив, если сможешь хоть как-то сводить концы с концами и платить за аренду. Вот тогда многие идут в медицинский институт. Или женятся. Или решают, что затянуться из бонга с утра пораньше — отличная идея. Мы не сделали ничего настолько ужасного. Мы просто ушли в Тикиту-Вудс.

Когда я бодрствовал, то чувствовал себя потерянным и тосковал по дому. Но стоило надеть маску — и я возвращался домой. Я надевал лицо Папкина и просыпался под Тик-Так-Деревом в Тикиту-Вудс, и всё выглядело в точности так, как рассказывала мама. Я жил внутри одной из её сказок на ночь, где можно играть весь день, потому что ты — Папкин, и тебе не нужно ни за что отвечать, кроме как веселиться без остановки. Я проводил бесконечные летние дни в Костяном саду или ходил на пляж «А ну-ка, в путь!», чтобы посмотреть на спящих пиратских кур, плывущих на своём корабле. Свет был золотисто-оранжевым, воздух пах сосной. Я гонялся за Сахарными Летучими Мышами. Разговаривал с Девочкой-Воробьём. Прятался от Человека-Наизнанку, жившего на деревьях. Той зимой я жил не в убогой неотапливаемой съёмной квартире в Уорчестере. Я жил в Тикиту-Вудс и никогда не хотел оттуда уходить.

Бодрствование стало походить на сон, а Тикиту-Вудс начал казаться реальностью. Пробуждение было уродливым и неловким; мы не знали, что сказать друг другу, поэтому в конце концов трое из нас большую часть времени оставались Папкиными. Так было просто легче.

Мы потеряли счёт времени. Теряли целые дни. Помню, как Кларк говорил: «Этот материал потрясающий». Помню Папкина на его руке, наблюдающего за мной неотрывно. Помню холод, который охватывал меня, когда я не был в Тикиту-Вудс. Помню обрывки, прерывавшие сон, который мне хотелось продолжать вечно.

Помню, как звонил маме из телефона-автомата, пока Кларк наблюдал за мной из машины. Сказал ей, что останусь на Рождество с семьёй Эшли. Эшли был моим воображаемым партнёром по сцене в моём воображаемом шекспировском кружке. Я описал его дом как нормандский рай с потрескивающими каминами и снежным аристократическим шармом. Мама, конечно же, поверила.

— Не забудь взять Папкина, — сказала она. — Ты же знаешь, он не любит оставаться один на праздники.

Когда декабрь сменился январём, я начал находить на кухонном столе маленькие жирные косточки. Сначала подумал, что, будучи Папкиными, мы охотились на енотов, кроликов, может быть, даже на белок. Но прошло несколько поездок в магазин за припасами, прежде чем я заметил повсюду объявления о пропавших домашних животных.

Я подошёл к Кларку.

— Что мы делаем? — спросил я.

Я чувствовал себя простуженным и больным, как всегда, когда не был Папкиным, но теперь к этому добавилась тошнота, будто в животе залёг тяжёлый шар.

— Мы получаем отличный материал, — ответил Кларк.

— Почему кости? — спросил я. — Что мы едим?

— Не забивай голову, — сказал он.

Но я не мог не думать об этом. Инстинкт требовал снова стать Папкиным и сбежать в Тикиту-Вудс, но я заставил себя выйти на улицу босиком и поискать костёр, который мы сложили накануне из кухонного стола и стульев. Я просеял пепел. Нашёл собачий ошейник.

Мне следовало уйти тогда. Но мы зашли слишком далеко, и я не мог столкнуться с тем, что мы натворили. Что я натворил. Я нашёл свою маску и снова спрятался в Тикиту-Вудс. Думал, хуже уже некуда.

Помню лишь обрывки того, что случилось дальше. Шум и хаос, крики и бьющаяся посуда. Видел Папкина в темноте и тарелки, разлетающиеся о яркий кафельный пол. Видел женщину, которая одновременно плакала и кричала. Видел, как моя рука выдёргивает телефонный шнур из розетки. Видел, как Папкин пинает дверь; женщина отшатнулась, затем снова побежала, преследуемая другим Папкиным. Женщина цеплялась за маленького мальчика, кричащего от ужаса. Папкин впечатал телевизор в стену. Видел Папкина, держащего дверцу холодильника открытой и сметающего содержимое на пол. Яйца стекали с потолка; молоко, апельсиновый сок и обезжиренная сметана растекались по дорогому полу. Видел женщину, сползающую по стене, рыдающую, прижимающую к груди обмякшего сына; они сидели в потоке холодного воздуха из открытой входной двери, и глаза их были пусты, как у кукол.