— Понимаю, — отозвалась мать, так ничего и не осознав. — Я тоже её обожаю.

От эмоциональной жестокости этой сказки пятилетнюю Луизу тошнило: чёрствый Мальчик, который со смехом мучил свои игрушки; сами игрушки, болезненно жаждавшие его расположения, как бы пренебрежительно он к ним ни относился; холодная, пугающая Няня; дикие кролики, глумившиеся над героем. Но мать упорно выбирала именно эту сказку перед сном, не замечая, что Луиза лежит вытянувшись в струнку, сжав пальцами простыню и уставившись в потолок, пока мама разыгрывает роли на все лады.

Это был настоящий мастер-класс актёрского искусства, коронный номер Нэнси Джойнер, и возможность раз за разом исполнять его — вот настоящая причина, по которой мать выбирала эту книгу. К финалу плакали обе, вот только по совершенно разным причинам.

— «А это больно?» — спросил Кролик. — «Иногда, — ответила Старая Кожаная Лошадь. — Когда ты Настоящий, ты не боишься боли».

В Беркли Луиза встречалась с девушкой, у которой на предплечье имелась татуировка с этой цитатой, и ничуть не удивилась, узнав, что та набила её самодельной иглой, примотанной к шариковой ручке.

«Бархатный кролик» выдавал мазохизм за любовь, погрязал в беспросветном одиночестве, да и что это вообще за жуть такая — Старая Кожаная Лошадь?

Луиза не намеревалась повторять ошибку матери. «Бархатный кролик» не пропишется в этом доме, даже если ей придётся пойти на запрещённые приёмы.

— Ты ведь обижаешь новые книжки из библиотеки, — сказала Луиза, и глаза Поппи тут же расширились. — Им будет очень грустно, если ты не прочитаешь их первыми. Ты же заставишь их плакать!

Врать Поппи было нехорошо, притворяться, будто у неодушевлённых вещей есть чувства, — чистейшей воды манипуляция, но всякий раз, прибегая к этому средству, Луиза утешала себя тем, что поступает не так уж плохо. Мать манипулировала ими с братом всё детство — несбыточными обещаниями и наглой ложью («Эльфы существуют, но покажутся, только если всю дорогу в машине вы сидите ни живы ни мертвы; у меня аллергия на собак, поэтому завести щенка мы не можем»). Луиза поклялась быть с собственным ребёнком абсолютно честной и открытой. Разумеется, когда Поппи рано заговорила, подход пришлось немного скорректировать, но Луиза никогда не злоупотребляла манипуляциями, как мать. И это было принципиально важно.

— Они правда будут плакать? — переспросила Поппи.

«Чёрт бы тебя побрал, мама».

— Да, — подтвердила Луиза. — И у них намокнут странички.

И тут, слава богу, зазвонил телефон — раздались истеричные, нарастающие мажорные аккорды трека Summit с тревожным птичьим свистом, сигналя о звонке от кого-то из родных. Луиза взглянула на экран, ожидая увидеть «Мама и папа (дом)» или «Тётя Хани». Но на дисплее высветилось: «Марк».

Руки у неё мгновенно похолодели.

«Ему нужны деньги, — подумала Луиза. — Он в Сан-Франциско и искал, где переночевать. Его загребли в полицию, и родители наконец поставили ультиматум».

— Марк, — ответила она на звонок, чувствуя, как пульс бешено колотится в горле. — Что-то случилось?

— Тебе лучше сесть, — произнёс он.

Она на автомате поднялась с места.

— Да что произошло? — спросила она.

— Только без паники, — ответил он.

Паника тут же подступила к горлу.

— Что ты натворил? — выдохнула она.

— Мама с папой сейчас в лучшем мире, — сказал он.

— То есть?

— В прямом смысле, — ответил он, тщательно подбирая следующее предложение. — Они больше не мучаются.

— Я говорила с ними только во вторник! — воскликнула Луиза. — Во вторник они ни от чего не мучились! Говори немедленно, что происходит!

— Да пытаюсь я! — с глухим отзвуком рявкнул он. — Господи, прости, что делаю всё не так, как надо! Уверен, у тебя бы всё вышло безупречно. Мама и папа погибли.

Во всей Северной Калифорнии гасли огни. Свет гас по всему Заливу. Погрузились во тьму Окленд и Аламеда. Темнота перехлестнула через мост, и остров Йерба-Буэна стал таким же черным, как омывающие его воды. Гасли огни в здании Паромного вокзала, в Тендерлойне и Театральном квартале; тьма накатывала на Луизу улица за улицей, от Миссии до парка, затапливала её дом, нижнюю квартиру, прихожую. Весь мир объяла непроглядная чернь, за исключением одинокого луча прожектора, выхватывавшего Луизу, которая стояла посреди гостиной и судорожно сжимала телефон.

— Нет, — произнесла она, потому что Марк вечно всё путал. Однажды он вложился в змеиную ферму.

— Они попали в аварию на перекрёстке Коулман и Маккантс, — сообщил Марк. — Я уже говорю с адвокатом. Он считает, раз погибли и мама, и папа, нам светит огромная компенсация.

«Ерунда какая-то, — подумала Луиза. — Бред полный».

— Какая-то бессмыслица, — выговорила она.

— Папа сидел на пассажирском кресле, поэтому ему досталось сильнее всего, — продолжал Марк. — За рулём была мама, хотя ей категорически нельзя было вести — сама знаешь, какая у неё ночная слепота, да ещё и дождь лил как из ведра. Машина перевернулась, ей оторвало руку по самое плечо. Кошмар какой-то. Она умерла в скорой. По-моему, когда знаешь детали, становится как-то проще.

— Марк… — выдохнула Луиза. Ей требовалось сделать вдох, но воздуха в груди не было.

— Послушай, — донёсся его мягкий, гулкий голос. — Я понимаю. Ты сейчас в шоке, как и я минуту назад. Но главное — думать о них как об энергии. Они ведь не страдали, понимаешь? Наше тело — всего лишь сосуд для энергии, а энергия боль чувствовать не может.

Пальцы Луизы сжали телефон до побелевших костяшек.

— Ты что, пьян?

В его голосе моментально прорезались обидчивые нотки, что означало «да».

— Мне этот звонок тоже не легко даётся, — огрызнулся он. — Но я хотел поддержать тебя и сказать, что всё будет хорошо.

— Мне нужно кому-нибудь позвонить, — в отчаянии выговорила Луиза. — Мне нужно набрать Тётю Хани.

— Да звони кому угодно, — буркнул Марк. — Главное, поверь мне: всё правда будет в порядке.

— Марк, — сдавленно прошипела Луиза, — мы не общались три года, и вот ты звонишь мне нализавшись и твердишь, будто мама и папа… — Она вовремя вспомнила про Поппи и снизила тон: — …будто их больше нет, но всё в порядке, потому что они — энергия? Ни черта это не в порядке!

— Тебе бы тоже не помешало выпить, — сказал он.

— Когда это произошло? — спросила она.

На том конце провода воцарилась тишина. Затем он вымолвил:

— Все эти детали сейчас не имеют значения…

У неё внутри сработал тревожный сигнал.

— Имеют, — отрезом ответила она.

Он попытался изобразить небрежность:

— Ну… вчера, около двух ночи. У меня тут просто куча дел навалилась.

— Сорок один час назад? — переспросила она, мысленно подсчитывая время.

Родители были мертвы уже почти двое суток, а она спокойно ходила по дому, не подозревая ни о чём, пока Марк не сподобился наконец взять трубку. Она сбросила звонок.

Она посмотрела на Поппи: девочка сидела на полу у пианино, шепталась с библиотечными книжками и ласково гладила их по обложкам, — и увидела в ней свою мать. У Поппи были те же льняные волосы, тот же острый подбородочек, огромные карие глаза и миниатюрный ростик. Луизе непреодолимо захотелось припасть к полу, сгрести дочку в охапку и уткнуться носом в её сладкий затылок, но это был бы как раз тот самый грандиозный, театральный жест, какие так обожала её мать. Мать бы и не подумала, что подобное выплескивание эмоций может напугать Поппи или смутить её.

— Это бабушка звонила? — спросила Поппи. Она обожала бабушку и уже научилась узнавать особый семейный рингтон.

— Нет, это Тётя Хани, — солгала Луиза, из последних сил сохраняя ровный голос. — А мне нужно набрать бабушку. Ты пока сиди тут, посмотри одну серию «Щенячьего патруля», а потом мы состряпаем особый ужин.

Поппи подпрыгнула от радости. Ей никогда не разрешали брать планшет одной, и неожиданная привилегия мигом отвлекла её и от «несчастных» книг, и от телефонных разговоров. Луиза усадила дочку на диван с айпадом, ушла к себе в спальню и притворила дверь.

Марк просто всё перепутал. Он пьян. Однажды он ухнул тысячи долларов в питомник рождественских ёлок в Мексике, оказавшийся чистейшей аферой, — и всё потому, что чутьё у него, видите ли, сработало. Луизе требовалось узнать всё наверняка. Звонить родителям домой и слушать безответные гудки было выше её сил, поэтому она решила набрать Тётю Хани.

Дрожащие пальцы не слушались, упрямо открывая приложение погоды, но в конце концов Луиза заставила себя найти в контактах номер Тёти Хани.

Тётя Хани (строго говоря, двоюродная бабушка) сняла трубку после первого же гудка.

— Да? — просипела она густым, заложенным от соплей голосом.

— Тётя Хани, — выговорила Луиза, но спазм перехватил горло, не дав произнести больше ни звука.

— О-х-х, Лулу… — тихо застонала Тётя Хани, и в этом тихом стоне отозвалась вся скорбь мира.

Всё погрузилось в звенящую тишину. Нервная система Луизы отозвалась тонким, высоким писком в ушах. Говорить было нечего.

— Я не знаю, что делать, — вытолкнула она наконец тихо и жалко.

— Милая моя, — отозвалась Тётя Хани, — собирай вещи и приезжай домой.

* * *

Мать Луизы тоже органически не переносила разговоров о смерти. Когда у дяди Артура случился инфаркт и он на газонокосилке протаранил оранжерею, она заявила Марку и Луизе, что они с папой уезжают в отпуск в Миртл-Бич, и скинула детей на Тётю Хани. Когда в пятом классе старшая сестра Сью Эстес умерла от лейкемии, мать заявила Луизе, что та слишком мала для похорон. И дружба со Сью на этом оборвалась. Всё детство мать твердила, будто у неё аллергия абсолютно на всю живность, включая аквариумных рыбок, и лишь когда Луиза окончила магистратуру, призналась: она просто не хотела держать в доме ничего, что способно умереть.

«Вы с братом слишком сильно расстроились бы», — объяснила она.

Родив Поппи, Луиза поклялась никогда не врать дочери о смерти. Она верила, что откровенность — лучший способ помочь Поппи усвоить: смерть — неизбежная часть жизни. Она ответит на любые вопросы предельно честно, а если чего-то знать не будет, они разберутся вместе.

— Завтра я улетаю в Чарльстон, — заговорила Луиза той же ночью, сидя на детском стульчике у кровати в мягком свете пластикового ночника-гуся. — И я хочу, чтобы ты понимала почему. Твои бабушка и дедушка попали в очень тяжёлую аварию. — В памяти вспыхнули картины: разлетающийся в крошево триплекс, корёжащийся металл. — Их тела очень сильно пострадали. Пострадали так сильно, что просто перестали работать. И бабушка с дедушкой умерли.

Поппи махом взвилась с подушки и ядром врезалась в Луизу, до боли сжав её рёбра и закрошив в протяжном, заливистом плаче.

— Нет! — закричала Поппи. — Нет! Нет!

Луиза попыталась объяснить, что плакать — это нормально, что ей самой тоже очень грустно, что они поплачут вместе и что горькие чувства естественны, когда кто-то умирает, но едва она раскрывала рот, Поппи яростно тёрлась лицом о её одежду, словно пытаясь стереть собственную кожу, и вопила:

— Нет! Нет! Нет!

В конце концов, осознав, что дочь не успокоить, Луиза забралась к ней на кровать и крепко прижала к себе, баюкая до тех пор, пока обессилевшая Поппи не уснула от слёз.

Вот тебе и здоровый разговор о смерти.

* * *

Луиза часами обнимала обмякшее, горячее тельце Поппи, до безумия желая, чтобы хоть кто-нибудь на свете сейчас обнял её саму. Но мам никто не обнимает.

Ей вспомнилось, как мать держала её на коленях в приёмной доктора Ректора, где пахло спиртовыми салфетками и вакцинами, и отвлекала, придумывая истории про других детей в очереди.

— Видишь того мальчика? — шептала мать, указывая на шестилетку, ковыряющего в носу. — Он так усердно ковырял в носу, что теперь у него на языке отпечатки пальцев. Ему делают пересадку носа. А тот, который жуёт мамин шнурок? Врачи случайно вставили ему собачий мозг. А эта малышка? Наелась яблочных косточек, и они разрослись у неё в животе.

— С ней всё будет хорошо? — спрашивала маленькая Луиза.

— Конечно, — успокаивала мать. — Яблоки же вкусные. Они затем и пришли. Хотят, чтобы доктор Ректор посадил там ещё и апельсины.

Мать помнила дни рождения каждого знакомого, все годовщины, первые дни на новой работе, сроки беременности. Она знала наперечёт весь календарь жизни троюродных братьев, племянников и прихожан, словно это входило в её служебные обязанности. Она отправляла открытки, пекла пироги, и Луиза не помнила ни одного своего дня рождения, чтобы, сняв трубку, не услышать мать, поющую «Happy Birthday».

И ничего этого больше не будет. Ни поздравительных записок по любому поводу, ни звонков на день рождения, ни рождественских писем для сотен адресатов. Всё кончено.

У матери на всё имелось своё мнение. Относительно абсолютно всего, да столько, что Луиза порой задыхалась от этой опеки. «Бархатный кролик» — любимая книга Луизы; ни одну вещь нельзя выбрасывать, потому что всё может пригодиться; детям нельзя носить чёрное до восемнадцати лет; женщинам нельзя стричься коротко до пятидесяти; Луиза слишком много пашет и ей пора вернуться в Чарльстон; Марк — непризнанный гений, который просто ждёт своего часа.

Все эти её категоричные суждения, рукоделие, записочки и бесконечные звонки, патологическая жажда внимания и выматывающая потребность быть для всех хорошей, скачки настроения от эйфории к беспросветной хандре — всё это и составляло личность её матери, но с самого детства Луиза твёрдо усвоила: надеяться на мать нельзя. Чего никак нельзя было сказать про отца.

Луиза ни разу в жизни не видела отца выбитым из колеи. В средней школе она записала концерт Nirvana Unplugged поверх единственной кассеты с его докладом на Южном региональном научном съезде. Узнав об этом, отец долго переваривал новость, а потом произнёс: «Что ж, это послужит мне хорошим уроком от заносчивости».