А затем Стикс взмыл в воздух, жизнь мгновенно покинула его, и напряжение, висевшее над верандой, улетучилось. Нас снова осталось только четверо. Кларк занёс Стикса над бумажным пакетом и опустил внутрь. Все трое смотрели на меня, ожидая реакции.

— Научите меня так делать? — спросил я.

Кларк улыбнулся, и я понял, что задал правильный вопрос.

В понедельник я проспал и прогулял актёрское мастерство. Деррик выговор мне устроил за «неуважение к коллегам-актёрам», так что в четверг я решил не приходить уже намеренно. На самом деле я вообще решил больше никогда не появляться на его парах. Вместо этого я отправился в библиотеку и проглотил всё, что только смог найти о кукольном театре.

Я читал про вермонтский театр Bread and Puppet и их антивоенные перформансы, где в конце зрители вместе преломляли домашний хлеб. Я читал про «Дикую ночь ведьм» театра Little Angel, про Handspan Theatre, про «Жену чревовещателя» Чарльза Людлама и священный яванский театр теней. Я узнал, что в шестнадцатом веке кукольные представления считались настолько опасными, что в Англии некоторые города запрещали их, а другие платили кукольникам отступные, лишь бы те держались подальше.

К субботе я понял: куклы — это то, чему я хочу посвятить всю оставшуюся жизнь.

Бостон — унылый бурый город под серым небом, где прохожие вид имеют такой, словно уже успели накатить и только и ищут, с кем бы сцепиться. Но стоит открыть правильную дверь — и ты попадаешь в сказочный край кукольников: подвалы церквей в Сомервилле, задние комнатёнки в Кембридже, разваливающаяся лачуга в Саут-Энде, погреб с земляным полом в Молдене. Я шагнул в мир импровизированных барных стоек из раскладных столов, билетов по пять долларов и пущенной по кругу шляпы в конце каждого вечера. Все знали всех. Каждый успел поработать в Bread and Puppet, затем в бостонском Big Fun Puppets, пока тот не развалился со треском, разбросав осколки кукольных трупп по всему городу. Эти труппы возникали, распадались и сходились вновь с бешеной скоростью одноклеточных организмов.

Линда, о которой я столько слышал, раньше играла в «Органе», пока не отделилась и не создала феминистский кукольный коллектив Raw Sharks со своей лучшей подругой Чонси. Потом Чонси разругалась с ней, ушла из Raw Sharks и основала лесбийский кукольный коллектив прямого действия Smash Face, который, по слухам, теперь тоже разваливался из-за разногласий по поводу войны. Тот факт, что «Орган» породил целых две новые труппы, придавал нам вес. Мы казались себе кем-то очень значительным.

Мы пахали без остановки. Ставили на улицах шоу о том, как ЦРУ торгует героином, закупленным у Талибана, а по ночам играли комедии в барах, где Арлекин искал оружие массового поражения в лифчиках и за задницами зрительниц. Ни одна антивоенная демонстрация в Бостоне не обходилась без наших гигантских кукол. А главное — Кларк, Ричард и Сэди научили меня уличной работе.

Никто не бросит тебе доллар просто за то, что ты «возвысил его дух». Тебе платят, когда ты стоишь на голове и пилишь «Торжественный марш» на казу, — потому что людям любопытно, какой трюк ты выкинешь дальше. Наша работа сочетала в себе балаган, цирк и старый добрый водевиль. На её фоне всё, чему учил Деррик, казалось мертвечиной. Ну как я мог уважать препода, который не способен ни удержать толпу на тротуаре, ни заткнуть пьяного дебошира?

Работа с куклами и масками — по сути одно и то же. Людям, которые никогда этого не пробовали, трудно объяснить: в тот самый миг, когда ты надеваешь маску, тебя прежнего больше нет. С куклами то же самое. Стоит надеть её на руку — изменяется осанка, меняется голос, и ты физически ощущаешь, чего она хочет, чего боится, в чём нуждается. Не ты несёшь куклу. Это кукла несёт тебя.

— Кукла — это инструмент, который вышибает личность из тела и позволяет духу взять управление на себя, — говорил Кларк. — У кукол нет свободы, но они даруют свободу кукловоду. У них нет жизни, но они живут вечно.

Я обрёл свободу. Я чувствовал себя Пиноккио, который наконец-то превратился в настоящего мальчика. Не знаю, почему я соврал обо всём маме. Хотя нет, знаю: я ведь с таким боем выбивал поступление в Бостонский университет, а теперь выходило, что родители отваливают кучу денег за пары, на которые я забил.

А ведь я мог бы рассказать ей про «Орган». Ты знала, что мама протестовала против войны во Вьетнаме? Она ходила на кучу митингов, когда жила в Нью-Йорке. В Вашингтоне её даже слезоточивым газом окатили! Я мог бы рассказать про «Орган», просто утаив прогулы, но мне не хотелось, чтобы она влезала в мою жизнь. Ты же знаешь маму: стоит ей завестись, она тут же берет всё под тотальный контроль, так что и продохнуть нельзя.

Вот я и напридумывал с три короба: про пары, репетиции, оценки. Выдумал каких-то друзей, прослушивания и заявил, будто меня утвердили на главную роль в спектакле «Босиком по парку». Мама с папой даже собрались прилететь в феврале, чтобы посмотреть на мой триумф. Понятия не имею, как я собирался выкручиваться. Наверное, надеялся, что они меня простят, когда я объявлю, что хочу перевестись в другой вуз — подешевле и поближе к дому.

У каждого в «Органе» была личная кукла для сольных номеров: у Кларка — Стикс, у Сэди — крыса по имени Дастин, с которым она выступала как чревовещательница, у Ричарда — политизированный рэпер с рельефным прессом по кличке Марксист Марк. И я подумал, что мог бы использовать Папкина для собственного сольника. Я знал, конечно, что он выглядел жутковато, но страшные клоуны как раз входили в моду. Мама, должно быть, пришла в полный восторг от того, что я внезапно проявил интерес к Папкину, потому что выслала его экспресс-почтой по первому же слову. И только вскрыв коробку, я вспомнил, насколько он, сука, страшный. Эти огромные чёрные глаза в белых ободках, уставленные на тебя с трупно-бледного лица, и эта застывшая безумная оскаленная улыбка. Он выглядел абсолютно, совершенно психованным. Как граната с выдернутой чекой.

Когда я вытащил его в нашей квартире № 523, народ выпал в осадок. Сэди заявила, что Папкин — это то, что снится в кошмарах самому Сатане; Ричард сказал, что ноги его не будет в одной комнате с этой хренью. Но Кларк загорелся идеей его опробовать. Едва он натянул куклу на руку, как произнёс: — Меня зовут Папкин! Как делишки? Если вы счастливы, я тоже счастлив!

И он произнёс это тем самым тоненьким писклявым голосом, каким мама говорила за Папкина в нашем детстве. У меня тогда впервые мурашки побежали по коже. Кларк был прав: не только ты носишь куклу, но и кукла носит тебя. Ты надеваешь её на руку, и она сама говорит тебе, кто она такая. И Папкин сказал Кларку, кто он такой. Вот тогда-то всё и пошло накосяк.

Нам заказали выступление в начальной школе Вустера — мать Кларка знала местную директрису. Уговор был такой: утром мы проводим для детей кукольный мастер-класс, а сразу после обеда, пока они сытые и послушные, даём спектакль. Мы горели энтузиазмом при мысли об этой возможности явственно продемонстрировать первобытную мощь кукольного искусства. А ещё больше нас воодушевляли восемьсот долларов, которые нам пообещали за работу.

Несколько недель перед спектаклем мы без устали мастерили гигантских кукол: Человека-Который-Летал с шестифутовым размахом крыльев (им управляли с помощью стремянки), огромную Смерть-Мёртвую Голову и семифутового Генерала на каркасе из старого пальто с пулемётной башенкой. Мы сделали тридцать пять кричащих масок Жертв, кукольные дроны, кукольные ракеты. Мы соорудили весь Совет национальной безопасности, где при нажатии на один рычаг у всех персонажей одновременно начинали хлопать челюсти. Наш нелепый фанатизм объяснялся просто: нам ещё никогда в жизни не платили восемьсот долларов за раз.

Универсал Сэди трещал по швам: помимо нас самих, туда едва влезли все куклы, маски, реквизит, аккордеоны и ходули. Кларк сидел на переднем пассажирском сиденье, а надетый на его правую руку Папкин «помогал рулить». Кларк одолжил его у меня и, похоже, вообще не снимал.

Родители Кларка снимали дом на окраине Вустера, и мы заехали туда сбросить вещи перед поездкой в школу. Трудно описать, насколько депрессивным было это место: достаточно сказать, что вместо нормального света там везде висели голые люминесцентные лампы. Вытерпеть эту обстановку удавалось лишь потому, что мы рассчитывали пробыть там всего одну ночь.

Мы приехали в школу и провели мастер-класс на игровой площадке, больше похожей на автостоянку. Вообще, если вам кажется депрессивным Бостон, знайте: Вустер — это совсем иной уровень тоски. Кларк занимался с детьми, не снимая с руки Папкина, и школьники от него фанатели.

— Они в таком восторге! — умилялась директриса, миссис Марстен. — Им ещё никогда не доводилось общаться с настоящими актёрами.

Я был «настоящим актёром». Мама была бы в экстазе.

Миссис Марстен слегка напряглась, когда мы раздали детям маски Жертв. Это были застывшие в крике бумажные личины, пришитые к холщовым балахонам из пятидесятифунтовых мешков из-под кофе, которые мы скупили в каком-то элитном магазинчике по доллару за штуку. Стоило надеть такую маску, как холщовая мешковина полностью скрывала тело, и ты растворялся в этом кричащем, трагическом образе чистой боли.

— Я-то думала, они будут изображать подсолнухи, — пробормотала миссис Марстен. — Или уточек. Они обожают уточек.

Но детям нравилось быть Жертвами, правда! Им нравилось прятаться за этими масками, ходить сгорбившись, будто у них перебиты ноги и они потеряли всё самое дорогое на свете. Им нравилось стенать, плакать и кататься по земле: под анонимной защитой масок они получили полную свободу выплеснуть наружу свою скорбь.

Перед самым обедом мы попросили ребят окунуть ладони в красную краску и сплошь покрыть шинель Генерала кровавыми отпечатками. Смотри миссис Марстен в оба, мы бы, наверное, избежали кучи проблем в дальнейшем. Но она уже ушла в здание, оставив нас на ассистентку учителя, которая то и дело бегала за угол покурить.

Сценой нам служил школьный спортзал, перегороженный посередине занавесом. Мы носились как угорелые, заканчивая приготовления. Наступил полдень, двери распахнулись, и внутрь хлынула орава школьников, а миссис Марстен привела за кулисы тридцать наших Жертв. Мы напялили на них маски, Сэди отбила лихую барабанную дробь, и миссис Марстен взяла слово.

— Добрый день, ребята! — произнесла она в микрофон. (Я ещё подумал: каково же её бессилие, если она не может утихомирить детей без звукоусилительной аппаратуры!) — Сегодня нам очень повезло: к нам в гости приехал кукольный театр «Орган» из Бостона! Они показывают спектакль…

— «Папкин», — поправил я.

— …и я не думаю, что кто-то из нас прежде видел такие огромные куклы! После представления вы сможете познакомиться с мастерами, которые их создали, и задать им свои вопросы. Я знаю, что у каждого класса заготовлен свой вопрос, поэтому мне ужасно интересно послушать ответы. Но сперва — что мы делаем, когда к нам приходят гости?

— Слушаем и сидим тихо! — хором пропела детвора.

Именно в этот момент я понял: мы выбрали правильную постановку. Этих детей полностью зазомбировали. Им требовалась встряска.

— Так давайте поприветствуем кукольный театр «Орган» так, как умеем только мы, «Заботливые мишки»! — воскликнула миссис Марстен.

Они всё ещё аплодировали, когда мы опустили на лица маски и выкатили Человека-Который-Летал. Сэди подняла табличку «Человек-Который-Летал» и прогнусавила вступительное слово через казу.

Кларк шагнул на сцену на шестифутовых ходулях, размахивая нитями гигантского Человека, и по залу пронёсся изумлённый гул. Я раздвинул занавес ширмы, и действие началось. У этих детей не было ни единого шанса. К тому моменту, когда мы перерезали последнюю нить и Человек рухнул на пол кучей мешковатых костей, третьеклассники осознали: с ними никто не сюсюкает.

А затем мы перешли к основной части программы — истории Войны с террором, сконструированной и раздутой ЦРУ и американским военно-промышленным комплексом. Эти дети изо дня в день жрали имперскую пропаганду США — от утренних субботних мультфильмов до сладких хлопьев на завтрак, — так что сорок минут контрпрограммирования были меньшим, что мы могли сделать для освобождения их разума.

Если честно, мы-то думали, что учителя будут нам благодарны.

Дети сидели затаив дыхание, но к моменту, когда мы дошли до вывода советских войск и взлёта Талибана на американском оружии, даже сквозь прорези своей маски я заметил, как взбудораженные училки сбиваются в кучу вокруг миссис Марстен у задней двери спортзала. Выглядели они крайне перепуганными.

В нашу защиту скажу: дети, игравшие Жертв, отрывались по полной. Но когда началось американское вторжение в Афганистан и все они массово сгинули под ударами беспилотников, атмосфера накалилась до предела. На кульминации Сэди заиграла «Звёздно-полосатый флаг» в замедленном темпе — как траурный марш, — и на сцену на шестифутовых ходулях явился Кларк в образе Смерти, пролетая над закрученными в агонии телами Жертв. Смерть была самой гигантской куклой из всех, что мы мастерили, и выглядела жутко до дрожи. В финальной мизансцене мы застыли мрачными чудовищами над полем трупов, а над нами, словно зловещая луна, возвышался гигантский оскаленный череп.

И тут один из детей зарыдал. Откуда нам было знать, что у половины из них родители служат в армии за морем? Да и вообще, мне кажется, та первая девчонка просто привлекала к себе внимание. Как бы то ни было, её плач запустил цепную реакцию, и через секунду рыдал уже весь зал. Сквозь прорези маски я видел, как учителя эвакуируют школьников через задние двери, будто начался пожар, а миссис Марстен с перекошенным лицом фурией несётся к нам по центральному проходу.

— Вон со сцены, — прошипела она. — Живо!

Мы отвесили поклон — и это, видимо, оказалось ошибкой: миссис Марстен сдёрнула с меня маску прямо вместе с клоком волос, запутавшимся в завязках. Она была вне себя от ярости. Мы с Сэди приподняли каркас Генерала, из-под которого выполз Ричард, и вместе уставились на то, как последние рыдающие дети исчезают за дверями. Ещё час назад они смотрели на нас как на кумиров. Теперь же выглядели так, будто мы у них на глазах прирезали Элмо. Если честно, я винил во всём учителей — хреново подготовили аудиторию.