Барабанщики не обращали внимания ни на меня, ни на редких прохожих, сбавлявших шаг. Они стояли навытяжку и вдруг в абсолютной синхронности обрубили дробь. Одномоментно замерли, повернулись и промаршировали за ширму. Через секунду занавес раздвинулся, открыв крошечную гостиную с марионеткой внутри. Один из артистов в маске вышел к краю сцены с аккордеоном и извлек из него что-то жеманно-французское. Под эту музыку марионетка замахала руками, медленно поднялась с дивана и взмыла в воздух. Она порхала по сценке, опускаясь и взлетая грациозно, словно бабочка.

Поглазеть собралось человек пятнадцать, родители указывали на марионетку своим малышам.

— Видишь, как дядя летает? — спрашивала мама своего карапуза. — Смотри, как он летает!

Марионетка была совсем крошечной, но ярко-красной, так что отлично просматривалась и казалась по-настоящему живой. Вдруг аккордеон визгливо оборвался. Артист достал ножницы и перерезал нити, управлявшие ногами куклы.

Она обрушилась на пол. Родители в толпе почуяли неладное и занервничали. А меня зацепило.

Аккордеон заиграл снова, словно подбадривая марионетку встать и лететь. Это немного успокоило взрослых, и они не стали уходить. Кукла билась, дергалась, копошилась, а потом снова поднялась в воздух — пусть ноги беспомощно болтались, но она летала! И уже через минуту ты забывал про эти болтающиеся ноги.

Пока аккордеон не умолк снова. Актер в маске достал ножницы и перерезал нить, державшую одну из рук. На этот раз жизнерадостный мотивчик звучал как глумление над куклой, которая корчилась на полу, пытаясь подняться. По небольшой толпе пробежал ропот, родители с детьми начали поспешно уходить. Марионетка билась, словно выпотрошенная рыба, сухо и глухо стуча о картонный пол. Наконец она рванулась вверх, жалко протягивая к небу единственную целую руку, и тут же опять свалилась.

Она забилась и задергалась в судорогах, а потом — вопреки всему — снова поднялась! Единственная работающая рука отчаянно гребла воздух, пока остальные конечности висели мертвым грузом, но она летала! Она все еще могла лететь!

Очередной фальшивый визг аккордеона — и ты уже понимаешь, что произойдет. Оставшиеся родители утянули детей прочь, хотя те всё оглядывались через плечо, пока актер в маске подрезал последние нити. Марионетка рухнула на пол. Аккордеон заиграл снова — ту же самую мелодию, но теперь в ней слышалась злоба. Кукла лежала без движения. Я гадал, что же будет дальше. Может, прилетит кукольная птичка и поднимет её? Или с небес спустятся нити, скрученные из Надежды, и прикрепятся к ее конечностям? Но кукла просто лежала, пока пиликал аккордеон. Наконец занавес закрылся. Зрители спешно рассеялись.

Всех остальных отпугивал этот мрачный, депрессивно-восточноевропейский дух, которым веяло от представления, но только не меня. Я просмотрел следующие пять показов. Мамины куклы всегда кричали: «Любите меня! Смотрите на меня!» А эти ребята создавали кукол, которых хотелось ненавидеть.

Когда закончился последний спектакль, я остался единственным зрителем. Разошлись даже бездомные. Высоченный лысый мужик с рыжей бородой вышел из-за ширмы и начал разбирать сцену, а его напарница, которую он звал Сэди, пошла за машиной. Сэди сложно было назвать красивой. Вьющаяся швабра волос, слишком много мелких зубок, лисьи глазки и фигура, далекая от обложек журналов. Но в ней чувствовалась какая-то тайна, и я не стыжусь признаться, что влюбился по уши в ту самую секунду, когда верзила бросил ей ключи, а она поймала их на лету одной рукой.

Я заговорил с верзилой единственным доступным мне способом: заявив, что это было лучшее зрелище в моей жизни, и выгреб ему все свои деньги. Вышло всего шесть долларов, но я вспомнил мамины науки и предложил помочь с погрузкой.

Сэди подрулила на огромном старом желтом универсале, и, не подумайте ничего плохого, но сексуальная девчонка за рулем здоровой колымаги — это самое прекрасное зрелище, созданное Богом. За эти пять минут я влюбился в нее так сильно, как не влюблялся ни в кого за всю свою жизнь.

Я помогал им таскать вещи и молол языком без остановки. Уверен, со стороны это звучало как бессвязный бред, но желание помочь, судя по всему, сработало, потому что когда я спросил, можно ли мне работать с ними, длинный ответил: «Приходи завтра к трем в Медфорд. Посмотрим, на что ты способен».

Он дал мне адрес, и они умчались, оставив меня стоять в сизом облаке выхлопных газов под вечерним дождем на Гарвард-сквер. А я стоял и чувствовал: со мной наконец-то случилось что-то настоящее.

Дом 523 по Уилер-стрит ничем не отличался от соседних зданий возле Дэвис-сквер, разве что на лужайке перед ним не стояла статуэтка Девы Марии и на заборе не висела желтая лента. Когда Сэди открыла дверь, она не улыбнулась и не поздоровалась, лишь бросила: — Заходи. Все на заднем дворе делают члены.

Бородатого верзилу звали Ричард. Он работал в паре с парнем по имени Кларк. У Кларка было телосложение солитера — невероятно длинный, невероятно бледный, с угловатым лицом немецкой актрисы и вертикальным взрывом жестких черных волос на голове. Его туфли покрывало столько заплаток, что казались сплошь перемотанными армированным скотчем, а аура гениальности разила от него, как немытые подмышки. Если я скажу «Витгенштейн», то парень, которого вы себе вообразите, будет выглядеть вылитым Кларком.

И Сэди не соврала: они действительно делали члены. Здоровенные, фута по три-четыре в длину, и поменьше, словно облепленные вокруг рулонов кухонных полотенец. Они обмазывали их папье-маше и подвешивали к навесу на заднем дворе, точно «музыку ветра». Выглядели они как колбасы из газетной бумаги, и слава богу, потому что раскрась они их под настоящие пенисы — не уверен, что я смог бы такое переварить. Не настолько уж я был раскрепощенным.

Они показали мне, что делать, и остаток дня я ваял эти члены вместе с ними. Они болтали между собой, а я с радостью слушал и впитывал каждое слово. До чего же приятно было чувствовать, что к тебе относятся как к равным.

Газетные члены на самом деле были ракетами в форме фаллосов. К маршу протеста против войны на этих выходных нам нужно было подготовить тридцать пять штук для активистов из группы «Радикальные феи». «Феи» зашивались с пошивом костюмов и спихнули фаллические ракеты «Органу», потому что знали Кларка. Каждый должен был нести фаллос-ракету как волшебную палочку, а пятерым выпадала честь быть «гробоносцами» для огромной двухметровой ракеты.

Мы сушили их феном и грунтовали белым, чтобы газетный текст не просвечивал сквозь розовую краску. Ричард прорисовал все шишки и вены, а Сэди шла следом за ним и выводила черной краской на боках: «ОМП» или «СКАД».

Они сказали, что не настаивают на моем приходе завтра, ведь погрузка начиналась в пять утра, а мне еще пилить и пилить на поезде до общаги. Но когда я вернулся в комнату, мой сосед со своим партнером по сцене глушили с ироничным видом дешевое пиво «Кольт 45» из полуторалитровых бутылок и деконструировали песни Бритни Спирс. Наша страна на всех парах неслась в сфабрикованную войну, где живые парни нашего возраста будут терять руки и ноги в пустыне, которую даже не найдут на карте, а мы отвечаем тем, что прячем головы в поп-культуру? Я поставил будильник на четыре утра.

Наши член-ракеты стали главным хитом парада. К концу дня ноги гудели, а горло содралось от лозунгов, зато я заслужил свое место в команде. Вернувшись на Уилер, 523, мы заказали китайскую еду, и я сидел в гостиной, слушая, как они костерят Линду — как я понял, она раньше работала с ними, но потом произошел какой-то раскол, и она откололась, основав собственный радикальный кукольный коллектив.

Я спросил, что у нас по планам дальше. Оказалось — очередной протест, на котором мы покажем уличный театр. После этого выступим в составе Большого Анархического Маршевого Оркестра Будущей Американской Войны на другой акции. А потом поставим фарсовую комедию на Копли-сквер под названием «Где-где-где мое ОМП?» — намек на Даблью, то бишь Джорджа Буша-младшего, сечешь?

Вот так я и примкнул к Движению.

Люди насмехаются над нами, потому что мы проиграли. Но мы пытались развернуть этот гигантский корабль! Миллионы людей по всему миру — полмиллиона только в Нью-Йорке! — били в барабаны, маршировали по улицам, кричали: «Опомнитесь!» Меньше двадцати процентов американцев поддерживали эту войну. Никто не хотел отправлять своих сыновей и дочерей на смерть в пустыню, но генералы собрались целыми тучами, да? И взгляните на мир, который они после себя оставили.

Двадцать лет бойни, восемь тысяч наших погибших ребят, а еще — и я знаю, у нас их считать не принято, ведь они не того цвета кожи и не из той страны, — но там погиб МИЛЛИОН человек. Миллион таких же, как ты, миллион таких же, как я, миллион отцов, миллион матерей.

И ради чего?

Я знаю, мы были просто кучкой юнцов с куклами, но я искренне верю, что мы могли это остановить, Лулу. Черт возьми, я правда верю, что у нас был шанс! И если это делает меня глупым наивняком, если ты думаешь, что я напился этой сектантской дряни, — что ж, пусть так. Но я лучше буду знать, что мы попытались и потерпели крах, чем то, что у нас вообще не было ни единого шанса.

Но знаешь, Лу, если честно? Чего я хочу на самом деле? Я отдал бы все на свете, лишь бы никогда никого из них не встречать. Я хочу повернуть время вспять. Хочу вообще во все это не влезать, потому что эти проклятые куклы сломали мне жизнь.

## Глава 22

«Человек, который умел летать» был неплох, но я предпочитал комедию и уличный театр. Они научили меня работать с масками и жонглировать, глотать огонь и балансировать стремянкой на подбородке. Я набрался уличного опыта и с каждым днём становился лучше, но к их куклам прикасаться не хотел — из-за мамы. И тогда они показали мне Стикса.

К тому времени я тусовался с ними уже недели три и отыграл семь или восемь представлений, но делать «Человека, который умел летать» не желал. Не хотел вообще никаких кукол. Но однажды вечером мы сидели на заднем крыльце дома 523, ели домашний чёрный хлеб с айоли, который приготовил Ричард, и разговор зашёл о том, почему я не люблю кукол. Я рассказал им всё о маминой кукольной миссии, они начали расспрашивать про её шоу, и я поведал им о «Заблудившейся овечке в вертепе» и «Эгоистичном великане». И тут Кларк — чувак, он просто открыл мне глаза.

— Твои мамины куклы — это разбавленные копии копий, — сказал он. — Никаких фирменных Маппетов. Если бы ты принёс настоящих кукол в церковь, её бы сожгли. Куклы высвобождают анархию. В представлении «Панч и Джуди» Панч бьёт жену, убивает ребёнка, а когда его пытаются казнить, обманывает палача и заставляет того повеситься. Куклы — это насилие. Они не учат жизненным урокам, не учат любви.

И я выдал что-то вроде: «Да, мамины шоу были довольно дурацкими», — потому что именно так и поступают, когда хочешь впечатлить людей в колледже, верно? Предаёшь собственных родителей.

— Кукольники уважают своих кукол, — сказал Кларк. — Твоя мама, наверное, тоже уважала. Каждый кукольник знает: когда надеваешь куклу на руку, это всё равно что держать живую гранату без чеки.

— Покажи ему Стикса, — сказала Сэд.

Я не заметил, как Кларк покачал головой. Он просто взял ещё один кусок чёрного хлеба.

— Он должен увидеть Стикса, — поддержал Ричард.

— Кто такой Стикс? — спросил я.

В воздухе между нами повисло напряжение, словно мы все ждали начала какого-то важного разговора. Кларк положил хлеб и пошёл внутрь, но сделал это настолько буднично, что мог бы просто выйти в туалет. Через несколько минут задняя дверь скрипнула, и Кларк вернулся с бумажным пакетом. Он высыпал на землю груду деревяшек, опутанных клубком чёрных ниток, — выглядело так, будто он нашёл это в мусорном баке. Но его руки замелькали над этой кучей: здесь выпрямил нить, там подтянул другую, поправил деревяшку.

Затем его левая рука схватила деревянную перекладину Н-образной ваги, и груда дерева и ниток внезапно обрела форму человеческой фигуры, кое-как вырезанной из набора несовпадающих палочек, соединённых петлями чёрных нитей. Лицо представляло собой грубый овал с углублениями вместо глаз. Рта не было. Кларк держал вагу в одной руке, накинул кольцо, привязанное к нити, на большой палец, дёрнул руками — нити натянулись, и Стикс поднял голову.

Большинство марионеток суетливы и грохочут. Эта казалась живой.

Стикс поколебался, повернул голову в сторону, поднял своё слепое лицо и понюхал воздух. Затем поднялся на ноги и встал на крыльце между нами. Кларк стал невидимым. Я больше не видел нитей Стикса. Тот не висел, как кукла, едва касаясь пола ногами. Стикс твёрдо стоял на крыльце; центр тяжести находился не в нитях, а в его животе. Задумчиво потёр лицо одной рукой, затем, словно уловив запах, повернул ко мне своё безглазое лицо. Оглядел меня — и я почувствовал, что смотрит на меня не Кларк, а существо, стоящее рядом с нами на этом крыльце. Нога Сэд лежала между нами; Стикс указал на неё жестом, она отдёрнула ногу, после чего Стикс прошёл по полу, остановился, поравнявшись со мной, наклонился и понюхал мои джинсы.

Помню, как совершенно ясно подумал: «Он привыкает к моему запаху», — хотя передо мной была лишь куча деревянных чурок, привязанных к ниткам.

Он протянул маленькую деревянную ручку и положил её мне на ногу. Это был не Кларк, дёргавший за нитку, чтобы ткнуть в меня деревяшкой, — именно Стикс положил руку мне на ногу. Я перестал дышать. Он повернул ко мне своё слепое лицо, и, хотя вместо глаз у него виднелись лишь насечки от резца, он каким-то образом встретился со мной взглядом.

Стикс затрепетал между нами, вибрируя от переполнявшей его жизни. Он опустил на мою ногу вторую руку, потом одну ступню, затем осторожно переставил другую и теперь стоял у меня на икре, придерживаясь рукой за колено. Он весил меньше сверчка. И тут я услышал голос Кларка: — Кукла — это имущество, которое владеет своим владельцем.