Марк пододвинул к ней чашку.

— Отпей, — сказал он. — Хватит нагонять жуть.

Она сделала глоток; хоть это и была по сути горячая подкрашенная водица, она помогла взяться за ум. Смех прекратился. Луиза посмотрела на Марка сквозь мерцающую пелену вспышек перед глазами.

— Кажется, со мной что-то не так, — тихо сказала она. — Думаю, внутри меня созрела какая-то поломка… Может, я унаследовала её от мамы. Пожалуйста, Марк, мне нужно, чтобы ты был рядом и присмотрел за мной, а утром нам нужно к врачу. Пусть меня обследуют. Глаз — это само собой, но нужно ещё сделать генетические тесты на фармакогенетические маркеры и всерьёз поговорить про шизофрению, биполярное расстройство… Нам надо составить список.

— Дело не в психическом расстройстве, — перебил Марк. — Дело в нас. В том, как устроена наша семья. И, кажется, до меня дошло, что тут происходит.

— Ваш заказ, — официантка поставила перед Луизой омлет с сыром, а затем поставила перед Марком его тарелку. — Стейк с яичницей, средней прожарки. Ещё что-нибудь?

— Пока всё, — ответил Марк. — Огромное спасибо.

Запах омлета и жареной картошки с луком под тягучим американским сыром вовсе не вызвал тошноты. Напротив, в животе уркнуло. Она отрезала кусочек. Еда прибавила ей духу. Луиза почувствовала, что готова взглянуть правде в глаза, даже если Марк на это не способен.

— Это генетика, — произнесла Луиза. — А значит, тебе тоже стоит сдать анализы.

Марк грохнул кулаком по столу с такой силой, что приборы подпрыгнули. Луиза вздрогнула и испуганно уставилась на него.

— Что вообще нужно сделать, — прошипел он, — чтобы хоть кто-то в этой семье меня услышал?

Луиза почувствовала к нему внезапный прилив нежности.

— Ты прав, — сказала она, соглашаясь. — Всё, что ты сегодня говорил — правда. Наша семья никогда не встречает проблемы лицом к лицу, мы прячемся от прошлого, мы заметаем под ковёр всё неудобное. Вот почему мы проглядели симптомы у мамы: её скачки настроения, её маниакальное увлечение куклами. Она ведь всю жизнь боролась с тяжёлым психическим расстройством. А её мать, вероятно, страдала от глубокой депрессии после гибели Фредди… Всё это вылилось в межпоколенческую травму.

Марк уставился на неё, и Луиза поймала себя на мысли: то ли она озвучила то, что хотела, то ли вышло как-то криво. Впредь надо выражаться осмотрительнее.

— Дело не в маме, — отрезанно заявил Марк. — И не в папе. Я-то грешным делом думал, это их призраки, но теперь понимаю: всё упирается в Папкина. Я видел, как он двигался! Он пытался тебя прихлопнуть. Куклы в ванной написали ту хрень на стене, но за кулисами стоит один кукловод — эта жуткая кукла.

Луизу снова разобрал смех. Марк погрозил ей пальцем:

— Даже не думай надо мной ржать! — рявкнул он. — Впервые в жизни всё встало на свои места!

Луиза глубоко вздохнула и выдохнула.

— Я не смеюсь, — сказала она. — Но всё действительно серьёзно. Если это наследственное, я боюсь за Поппи.

Она взяла тост, откусила кусочек, и тот легко проскочил в горло.

— Кто всадил тебе иглу в глаз? — спросил Марк, и левый глаз Луизы запульсировал от острой боли. Она замерла с набитым ртом. — Ты сама это сделала? Кто надпись в ванной оставил? Думаешь, это моих рук дело? Думаешь, мне больше делать нечего, кроме как так жёстко над тобой глумиться?

Луиза с трудом протолкнула сухой комок хлеба через сжатое горло.

— Я не знаю, что из этого реально, — сказала она.

— Зато я знаю, — отчеканил Марк. — И поэтому тебе нужно выслушать меня. Тебе чертовски повезло, что чутьё меня не подвело и я понял: нельзя оставлять тебя одну в этом доме после того фокуса с куклами. Я припарковался за углом. Тебе повезло, что после пары банок пива мне толком не спится; повезло, что окно в машине было приоткрыто; и повезло, что я свято верю во Вторую поправку и право на ношение оружия! Я услышал твои крики, влетел в дом и застал там вовсе не тебя одну, тыкающую себе иглой в глаз. Я нашёл тебя забившейся в шкаф, пока Папкин пытался выломать к чертям собачьим эти двери! Я видел его! И ты видела! Так что не смей делать вид, будто ничего не было!

— Всему есть рациональное объяснение, — пробормотала она. — Папа всегда так говорил.

Марк откинулся на спинку диванчика.

— А как тебе такое объяснение? — предложил он. — Годами мама накачивала Папкина своим вниманием, заботой, временем — а как написано в «Плюшевом кролике», любовь оживляет вещи. Она вложила в Папкина всю свою эмоциональную энергию, а от него заразились и остальные. И, как сказал какой-то великий учёный, энергия не возникает из ниоткуда и не исчезает в никуда.

— «Плюшевый кролик» — не слишком убедительная научная теория устройства физического мира, — отрезала Луиза. — Это детская сказка.

— Как и Библия, — возразил Марк. — Однако люди ежедневно пишут на её основе законы и убивают друг друга.

— Не путай тёплое с мягким, — сказала Луиза. — Я не намерена принимать твою концепцию вселенной по «Плюшевому кролику».

Марк насупился.

— Не держи меня за идиота, — пригрозил он. — Не после того, как я вытащил тебя из этого ада. Не после того, как спас от этой куклы! Хочешь под чем-то подписаться? Подпишись под этим: умирая, люди оставляют после себя кучу дерьма. Одежду, журналы, поделки из ракушек, еду в холодильнике, воспоминания, чувства, эмоции, травмы. И, как выясняется к нашему глубочайшему прискорбию, мама оставила после себя Папкина! Она так долго притворялась, будто он живой, вложила в него столько себя, годами заставляла нас плясать под эту дудку… И вот она умирает — и кто скажет ему, что он больше не имеет права на жизнь? Кто объяснит Папкину, что его теперь как бы нет? А? Как тебе такой расклад?

— Единственное, что оставила мама, — это какое-то генетическое расстройство, — твёрдо сказала Луиза.

— Оставила тебе шизу? — усмехнулся Марк. — Отлично, сцеди её в баночку и покажи. Положи мне своё психическое расстройство на чашку Петри!

— Это так не работает, — ответила Луиза. — Психическое расстройство — это сложный комплекс перекрещивающихся векторов. Частично органических, частично культурных, частично психологических.

— Бзззт! Мимо! — скривился Марк. — Одна звезда из пяти. Больше я на твои умные журналы не подписываюсь.

— Моё объяснение логически обоснованно, — упрямо сказала Луиза. — А твоё строится на какой-то магии.

Марк досадливо отмахнулся.

— Луиза, — произнёс он, — ты тупо игнорируешь самое главное: свидетельства собственных органов чувств. Ты слышала шорохи на чердаке. Видела кукол. Видела Папкина. Я видел Папкина! Ты дотрагивалась до него! Он всадил иглу тебе в глаз! И ты предлагаешь мне закрыть на всё это глаза ради твоих предвзятых бредней о том, что может происходить на свете, а что нет?

Луиза снова ощутила тяжесть Папкина на своей груди; увидела, как он кидается к её лицу; веко судорожно хлопает и натыкается на остриё иглы… Она вновь почувствовала, как рукоять ракетки вибрирует в правой ладони, отдаваясь в запястье и предплечье, пока дохлая белка билась на своих нитках.

— Не знаю, как ты, — сказал Марк, — но когда передо мной стоит выбор между тяжёлым диагнозом и чертовски неординарными обстоятельствами, я выбираю второе. Но если тебе так охота подсесть на шизу — ты хоть подумай, чем это чревато! Что у тебя? Психотический срыв? Тебе придётся временно отдать Поппи Иэну, а самой лечь в клинику. Придётся предупредить учителей Поппи. Обязательно придётся сказать родным Иэна. И ты думаешь, они не попытаются отсудить у тебя опеку?

Луиза закрыла лицо руками.

— Я не могу… — прошептала она, не в силах закончить фразу.

— Придётся, — отрезал Марк. — Потому что то, что случилось с Папкиным, произошло на самом деле. Мерси тоже чует, что с домом что-то не так. И у меня для тебя плохие новости.

«Ты плохая, плохая, плохая, и никто больше не будет с тобой играть».

— Что? — простонала Луиза.

— Ты слишком долго закрывала глаза на всё, что происходит в семье, — сказал Марк. — Но дальше так продолжать просто опасно. Значит, слушай, как мы поступим. Я сейчас попрошу ещё чашку кофе, а потом расскажу тебе подлинную причину, по которой я вылетел из Бостонского университета. И ты наконец узнаешь всю правду о Папкине.

Марк подозвал официантку, та подошла и снова наполнила их кружки.

— У вас всё в порядке? — поинтересовалась она.

— В полном порядке, — ответил Марк.

Официантка перевела взгляд с Марка на Луизу и увидела, что брат с сестрой смотрят исключительно друг на друга, не мигая. Пожав плечами, она ушла. Луиза наблюдала, как Марк сделал глоток, поставил кружку и откинулся назад.

— Когда я поступил в Бостонский университет, — проговорил он, — первым делом я вступил в радикальный кукольный коллектив.

# ПЕРЕГОВОРЫ

## Глава 21

Меня разбудило одиннадцатое сентября.

До того как самолеты врезались во Всемирный торговый центр, я был на самом пике. Все ведь начинают с детских спектаклей вроде «Белоснежки и семи гномов» или «Заводных мышек», потом я играл в церковных постановках для Мамы, а затем перешел во «взрослые» пьесы, где требовались дети, — например, «Оптом дешевле». А дальше пошли сплошные мюзиклы, бесконечной чередой, и ты просто взрослеешь на этой карусели: «Оливер!», «Музыкант», «Иосиф и его удивительный плащ снов». Начинаешь с роли младшего брата, а заканчиваешь героем-любовником.

А потом наступило то утро. В каждом классе, где стоял телевизор, его включили, и мы смотрели, как башни рушатся в гигантских клубах дыма, словно какой-то дешевский фокус. Нас распустили по домам, потому что взрослые просто не знали, что нам сказать. Мы с тобой созванивались той ночью, помнишь? А когда положили трубку, я пролежал до самого рассвета, думая: «Теперь все будет по-другому».

Ни черта подобного. Вскоре все снова начали притворяться, будто эта новая война — просто повторение Второй мировой: мы — хорошие парни, они — плохие, и мы будем бомбить их до тех пор, пока мир не перестанет меняться. Позже позвонили из театра на Док-стрит и сказали, что ставят мюзикл «1776» в дань уважения нашим солдатам. Я ответил: «Да, конечно, приду на прослушивание», но так и не явился.

В жизни не осталось никакого смысла, так что мы с Маркусом и Леаной Бэнкс начали ставить спектакли, в которых тоже не было смысла. Они всех бесили. Мы поставили «Басовый зверинец» и «Брейк-данс взрыв». Потом школьный театральный конкурс отстранил нас от участия, потому что в «Брейк-данс взрыве» появлялся клоун Бонзо, делающий аборты, поэтому мы сыграли спектакль прямо у входа в отель «Марриотт», где остановились участники. В итоге только о нас все и говорили. Нам даже вручили за это специальный приз.

Мы с Папой страшно ругались из-за Бостонского университета, но мне нужно было поступить именно туда: это было единственное место с комплексной программой, где учили сразу всему — актерскому мастерству, режиссуре, драматургии и сценографии. Всё это требовалось мне, чтобы создать собственную труппу, потому что я рвался из Чарльстона туда, где реально мог на что-то повлиять. Я знал, что Папа в конце концов уступит — он терпеть не мог конфликты. Мне нужно было лишь продержаться дольше него.

Поначалу Бостонский университет казался мне мечтой. В первые недели колледжа заводить друзей непросто, но только не на театральном факультете. К началу занятий мы уже оккупировали целые столы в столовой и постоянно зависали в комнатах друг у друга. Мы читали одни и те же книги, смотрели одни и те же фильмы, играли одних и тех же персонажей и сплошь были экстравертами.

Я нас ненавидел.

Деррик Эндрюс преподавал у нас драматургию. Это был мелочный рыжий коротышка, который только и ждал повода заговорить с шекспировским пафосом и продемонстрировать, как «правильно» играть сцену. Деррику было невдомёк задаться вопросом: а что вообще значит стоять на помосте в углу комнаты и изображать Макбета, когда всем и так очевидно, что ты просто стоишь на помосте в углу комнаты и изображаешь Макбета? Он не желал подвергать сомнению язык или превратить «Смерть коммивояжёра» в фарсовую комедию. Для него театр был обычной офисной рутиной, просто перенесенной на подмостки. Грустно, но все на курсе мечтали стать такими, как он.

Я нашел единомышленников — в основном среди драматургов. Мы создали свою независимую труппу, и первой нашей постановкой стал «Кукурузный дом» — частично импровизированная мыльная опера о жизни в элитном особняке крупнейших кукурузных магнатов Канзаса. И неважно, что никто из нас не смог бы показать Канзас на карте. Мы выпускали по серии в неделю. На первый показ пришло двенадцать человек, а к шестому выпуску в зале сидело уже почти четыре сотни. Преподаватели от нашей стряпни бесились, зато зрители кайфовали. У нас были откровенные сцены, драки, трюки, море крови — всё казалось настоящим, живым.

И вот наутро после финального показа меня осенило ужасное осознание: я уперся в тупик. Папа вбухивал кучу денег в мою учебу, но единственной действительно живой постановкой оказалась та, которую я сам написал и поставил. С таким же успехом я мог сделать это в Колледже Чарльстона за полцены.

Я понятия не имел, как сказать Маме и Папе, что спустя всего два месяца то, за что я так отчаянно дрался, о чем орал целый год, превратилось в пустышку. Я не знал, как объяснить им: бросить университет — значит проявить куда большую верность своему призванию, чем если бы я остался. В их глазах я навсегда остался бы пустозвоном и неудачником.

В колледже всем плевать, забиваешь ли ты на пары, пока вовремя поступают чеки за учебу. Так что я пару дней просидел у себя в комнате, а в субботу перебрался через реку на Гарвард-сквер, чтобы сменить обстановку, но там оказалось так же уныло, как и во всем Бостоне. И тут я услышал барабанную дробь. Это было единственное, что прорезало серую, пасмурную муть того дня.

Я пошел на звук и увидал их на мощеной площади неподалеку от Американского репертуарного театра: двух уличных артистов в твидовых пиджаках и черных водолазках, с барабанами на шее. Они выбивали чеканную, раскатистую дробь. Но к тротуару меня пригвоздили их маски. Вылепленные из папье-маше, без ртов, с пустыми прорезями для глаз, они полностью стирали в артистах всё человеческое, делая их похожими на нечто большее, чем просто люди. Они стояли по обе стороны от небольшого кукольного ширмового театра в белую и желтую полоску. Перед неизменным пластиковым ведерком для денег стояла табличка: «Театр “Орган” представляет: Человек, который умел летать».