— В чем? — спросила Луиза.

— В том, что ты сделала, — ответил Марк.

— Когда? — спросила она.

— Когда мы были детьми, — произнес он. — В том, что ты со мной сделала.

И в тот же миг ситуация окончательно вырвалась из-под контроля Луизы.

«Нет, это нечестно, он не имеет права так поступать!»

— А как насчет того, что ты с нами со всеми вытворял? — спросила она, потому что кто-то должен был положить конец его бреду. — Когда ты вернулся с того лыжного курорта и начал всех терроризировать: орал, кричал, ломал мои вещи, пробил дыру в стене у родителей?

Сколько раз мать звонила ей в Беркли, едва не плача? Луиза знала, что виной всему Марк, но мать всегда его покрывала. Вся их семья всегда его выгораживала.

— Ты был избалованным ребенком, — высказала Луиза, забыв о тактике, — которому все подносили на блюдечке с золотой каемочкой, пока остальным приходилось вкалывать. И ты смеешь винить меня?

— Неужели ты не помнишь? — изумился Марк. — Того, что произошло здесь, когда мы были маленькими?

— Я помню, как ты терроризировал всю семью, — ответила Луиза. — Помню, как ты постоянно ломал мои вещи. Помню, как ты дрался с отцом, и он отдавал последние деньги, чтобы отправить тебя в колледж, а ты бросил учебу в первом же семестре, вернулся домой и сидел у них на шее.

— Ты правда это вытеснила? — спросил Марк, и ее передёрнуло от сочувственного выражения на его лице.

— Что вытеснила? — спросила Луиза, потому что вытеснять было нечего. — Как ты жил в квартире в центре города, которую они оплачивали? Как я застала маму плачущей и разговаривающей с Папкиным, потому что ты относился к ней настолько жестоко, что она считала куклу своим единственным другом? Что именно я, по-твоему, не помню?

— Почему ты так на меня злишься? — спросил Марк. Его голос звучал настолько спокойно и ровно, что ей захотелось его ударить. — Из-за чувства вины?

— Вины? — переспросила Луиза. — Вины за что?

— За то, что ты со мной сделала, — ответил Марк.

— Я ничего с тобой не делала, — отрезала Луиза.

— Луиза…

— Нет! — почти выкрикнула она.

— Ты…

— Это неправда! — выкрикнула она. — Ты снова врешь.

— Ты пыталась меня убить, — произнес Марк.

Это была неправда. Он лгал. Она не пыталась убить Марка.

Это сделал Папкин.

## Глава 17

Каждому ребенку на протяжении жизни достается немало мягких игрушек, но основной их состав обычно формируется годам к пяти. Луиза получила Красного Кролика — жесткого, тяжелого, сшитого из темно-красной мешковины — на свою первую Пасху в подарок от тёти Хани. Буффало Джонс, огромный белый бизон с воротником из мягкого пушистого меха, приехал вместе с папой с конференции по денежно-кредитной политике в Оклахоме. Дамбо, бледно-голубую копилку из твердой резины со съемной головой в форме диснеевской звездочки, Луиза приметила в комиссионном магазине и объявила «своей», когда ей было всего три года. Хеджи-Хогги, плюшевый ежик, приготовленный кому-то на Рождество, достался ей от кассирши в супермаркете: Луиза так влюбилась в игрушку, стоя в очереди, что заново заговаривала с ней при каждом походе за продуктами.

Но вожаком среди них был Папкин.

Папкин полюбился Луизе из-за того особого внимания, которым его одаряла мама. Мама не расставалась с ним с тех пор, как была в возрасте Луизы, и искренне обрадовалась, когда дочь выбрала его в качестве нового лучшего друга. Стоило Луизе просунуть руку внутрь Папкина, и кукла оживала. Она брала его с собой на автомобильные прогулки, где он высматривал всё в окно и восхищался миром; они сидели на полу в гостиной и рассказывали друг другу истории; он ходил с ней в библиотеку и помогал выбирать книги. Мама вплетала Папкина едва ли не в любой разговор.

— Чем сегодня занимался Папкин? — спрашивала она и внимательно слушала ответ Луизы.

— Как думает Папкин, это будет весело? — интересовалась мама каждый раз, когда папа объявлял о поездке на пляж или в Альгамбра-Холл.

Луиза лишь истолковывала мысли Папкина, переводя их для взрослых, но это всегда были именно его мысли. Она никогда не притворялась Папкиным, никогда не говорила от его лица — его мысли возникали в ее голове уже готовыми, и если она что-то улавливала неверно, Папкин сам ее поправлял.

В одну дождливую субботу всё пошло наперекосяк.

Дождь лил не переставая уже целую неделю, и воздух в доме казался тяжелым и сырым. Папа весь день пытался работать, пока мама давала урок музыки в гостиной. Луиза изо всех сил трясла кофейной банкой с монетами, точно маракасом, и вопила «Паук!» во всё горло, а Марк остервенело колотил деревянной ложкой по перевернутой кастрюле — и всё это вряд ли помогало папе высчитывать запасы зерна в Советском Союзе.

Ужинали рано. Люстра над обеденным столом едва разгоняла густеющие тени, и Марк впервые ел вместе со всеми, а не заранее, как обычно. Луизе это нововведение не нравилось: из-за него родители постоянно ссорились. Марк выплюнул на пол кусок курицы, и взрослые сцепились из-за правила пяти секунд. Потом папа спросил, почему Луиза должна давиться кесадильей, которая ей явно не по вкусу, вместо того чтобы поесть куриных наггетсов за компанию с Марком. Мама с папой пререкались без конца, пока у Луизы не раскололась голова.

Позже, когда ее уложили в постель, Папкин произнес:

«Папкину это не нравится. Нет, нет, нет. Этот мелкий никуда не годится. Он всё меняет. Папкин очень злится».

— Перестань, — прошептала Луиза в темноту: ей строго запрещалось говорить, что она не любит младшего брата.

«Папкин так сильно злится», — сказал Папкин.

— Ты меня пугаешь, — призналась Луиза.

«Иногда Папкин так злится, что хочет сделать что-нибудь очень плохое».

— Не говори так, Папкин, — попросила Луиза. Она почувствовала, как слезы выкатываются из глаз и стекают по вискам. — Я люблю тебя, Папкин. Я не хочу, чтобы ты злился. Марк уже большой, вот и сидит за столом со всеми. Мама сказала, так и надо.

Папкин молчал до самого утра, но Луиза знала: он затаил злобу.

Сначала она думала, что это её вина. Каждое утро она просыпалась и находила друзей разбросанными по полу лицом вниз, а Папкина — у себя на руке. Когда Луиза извинялась и спрашивала, что случилось, Буффало Джонс, Красный Кролик, Хеджи Хогги и Дамбо хранили молчание, но это было не спокойное, а тяжёлое молчание. Казалось, они слишком напуганы, чтобы говорить. Они боялись Папкина. И вместо того чтобы злиться на него, Луиза начала злиться на свои остальные мягкие игрушки, потому что сама тоже стала бояться Папкина.

— Почему ты позволил ему вытолкнуть тебя из кровати, глупый кролик? — спрашивала Луиза, встряхивая Красного Кролика с каждым словом. — Ты должен был оставаться под одеялом. Плохой кролик. Плохой, плохой кролик.

Затем она повернула Красного Кролика лицом к стене в наказание.

Папкин будил её посреди ночи, прижимаясь к лицу холодной влажной тряпкой, извиваясь всю ночь напролёт и тревожа сон каждым своим движением. Наконец, однажды ночью, уставшая и раздражённая, Луиза приняла меры. Папкина было труднее всего обнимать, поэтому Луиза больше всех любила Дамбо; когда же она вернулась из ванной и обнаружила слонёнка на полу с оторванной головой, а Папкина — восседающим на её подушке, по телу Луизы прокатилась волна ярости.

— Ты плохой! — прошипела она, схватила Папкина и понесла его к шкафу. — Никто другой! Ты занимаешь всё место и выталкиваешь остальных. Плохой Папкин. Тебя нужно наказать.

Она запихнула его в пластиковый контейнер внизу шкафа, захлопнула створки и изо всех сил натянула резинку через обе ручки, чтобы запереть их. Затем она приладила голову Дамбо обратно и осторожно забралась в постель, прижав игрушку к себе.

Луиза проснулась в темноте. Оранжевый отблеск уличного фонаря снаружи разлился лужей посреди пола. Она снова услышала звук, разбудивший её: глухой стук полой пластмассы, осторожное бряцание игрушек в шкафу.

Что-то мягко толкнулось в нижнюю часть дверец шкафа. Темнота затуманила зрение, и сквозь рой чёрных мушек она разглядела створки; ей показалось, будто одна из дверей начала раскачиваться взад-вперёд, проверяя резинку на прочность.

«Пожалуйста, держись, пожалуйста, держись, пожалуйста, держись», — повторяла она про себя раз за разом, потому что знала: это Папкин, и он очень зол. Его ярость ощущалась во всей комнате.

Она отвела взгляд от дверцы шкафа, бросив быстрый взгляд на друзей — единственных, кто мог ей помочь, — и тут же слизистые пересохли, а во рту стало полно песка: все они стояли лицом к стене. Повернувшись к ней спинами. Никто из них не мог противостоять Папкину. Луиза осталась одна.

На другом конце комнаты резинка лопнула, и дверца шкафа с приглушённым звуком поехала по рельсам. Она не стала смотреть. Не хотела видеть Папкина. Если она увидит Папкина, то умрёт.

«Я могу добежать до двери», — подумала она. «Я быстрее Папкина, у него нет костей, его ножки слишком мягкие».

Она сбросила одеяло и села, но было уже поздно.

В мгновение ока Папкин метнулся через чёрную щель между распахнутыми створками шкафа; его тряпичное тело пригнулось к земле, и он стремительно побежал на коротких ручках и ножках прямо к кровати. Затем он исчез, и она услышала медленный скрип у изножья; одеяло сдвинулось, сползло, стало тяжелее, и над краем кровати показалась макушка Папкина. Вот уже его мягкая маленькая рука легла ей на лодыжку, и он потащил себя вверх по её телу, не сводя чёрных глаз с её глаз.

Его тело двигалось по её телу с тошнотворной гибкостью, и казалось невыносимо тяжёлым. Она зажмурилась, когда этот вес переместился на бёдра, перевалил через колени, пополз вверх по животу и добрался до рёбер. Наконец он остановился, и она почувствовала, как он устроился прямо под подбородком, вдавливаясь в горло и затрудняя глотание.

«…пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста…» — шептала она. «…пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста…»

Выбора не было. Она открыла глаза. Маниакально улыбающееся лицо Папкина смотрело на неё с расстояния двух дюймов. Тот же маленький чёрный язычок, тот же курносый нос, то же бледное лицо, но сквозь эти чёрные глаза на неё смотрело ещё что-то. Что-то неподвластное ей, и Луиза поняла, что осталась в своей комнате один на один с чем-то по-настоящему опасным.

Лицо Папкина исказилось, сложилось изнутри, издав ужасный пустой звук, и его маленький рот раскрылся шире, чем она когда-либо видела. Луиза подняла руки к подбородку, пытаясь заслониться, но он наклонился вперёд, схватил пальцы её правой руки своими тупыми культяпками и опустил зияющую пасть на кончик одного из пальцев. Внутри его рта было холодно. Луиза попыталась отдернуть палец, но Папкин укусил. Сильно.

Края его рта давили на кончик пальца с постоянным, нарастающим усилием, превосходящим всё, что, по мнению Луизы, она могла бы вытерпеть, но она знала: если издаст звук, будет ещё хуже. Она почувствовала, как кость сдавилась, словно Папкин собирался откусить кончик, а затем он остановился.

Луиза жадно втянула воздух в опустевшие лёгкие и всхлипнула от облегчения. Папкин поднял голову, позволив пальцу выскользнуть изо рта, и тот пульсировал от боли.

«Ты будешь делать то, что скажет Папкин», — сказал он ей, «иначе Папкин сделает тебе больно».

Луиза уже ходила в детский сад и знала, что взрослые в таком тоне ожидают только одного ответа.

— Да, Папкин, — прошептала она.

Папкин дёрнулся от удовольствия и пополз по её пульсирующей руке, погружаясь в голодную дыру своего тела; она чувствовала, как он напрягается и волнообразно обвивает предплечье, хватаясь и держа намертво. Затем он снова устроился под подбородком, прижавшись к шее.

«Папкин будет так веселиться», — прошептал он.

Сначала Луиза боялась того, чего он от неё требовал, но вскоре поняла, что вещи, которые велел делать Папкин, были забавными. Она толкала Марка в спину, когда тот ковылял к машине, и он падал лицом в траву, а ей приходилось помогать ему встать. Мама с папой были довольны, когда она это делала. Говорили, что она хорошая помощница и чудесная старшая сестра. Однажды Папкин велел ей положить мамины ключи от машины в подгузник Марка. В другой день уговорил насыпать соли на пластиковый столик в столовой и сказать Марку, что это сахар. Он слизнул её, потом открыл рот, и густая жёлтая рвота потекла по подбородку и на комбинезон.

К её удивлению, чем больше забавных вещей она вытворяла с Марком, тем сильнее он хотел быть рядом с ней. Он ходил за ней повсюду. Приносил ей свои игрушки. Молча наблюдал, как она играет. Лип к ней. Возможно, она и принадлежала Папкину, зато Марк принадлежал ей.

Рождество раньше было любимым временем года Луизы. Папа пёк свой штоллен, и хотя никогда не было достаточно холодно для снега, камины горели круглосуточно, а люди сгребали листья и сжигали их кучами перед домами. Рождественские венки ярко зеленели на фоне красных входных дверей, а через окна гостиных виднелись мерцающие ёлки. Серые дни, пропахшие дымом и горелыми листьями, сменялись ясными, солнечными днями с ароматом хвои.

Луиза любила рождественские визиты. Люди зажигали красно-белые полосатые свечи и гирлянды, пекли печенье, и в их домах пахло свежей древесиной, тёплым кирпичом, сосновой хвоей и размягчённым сливочным маслом. Луизе дарили невероятные вещи: шоколадки «Hershey’s Kisses», имбирных человечков, конфеты в шуршащем целлофане и музыкальные открытки с младенцем Иисусом, исполнявшие гимн «Что за Дитя?», стоит их только открыть. Ей каждый раз не верилось, что и в следующем доме ей тоже вручат подарки, но хозяева осыпали её ими снова и снова. А Марк всё равно не понимал, что делать со своими вещами, так что ей доставалось вдвое больше.

Подарки от супругов Кэлвин были самыми лучшими. Кэлвины были совсем старенькими и бездетными, а Луизу знали с самого младенчества, поэтому всегда дарили ей вещи, которые, по мнению мамы, были «чересчур роскошными». В этом году они приехали к Кэлвинам в сочельник — это был последний визит в сезоне. Вечером они будут есть горячие бутерброды с сыром и томатный суп (мама брала перед Рождеством передышку, пока не началась целодневная готовка святков), а в полночь отправятся в церковь на службу при свечах. Потом лягут спать, заглянет Санта, наступит само Рождество, разворачивание подарков… Наедут двоюродные братья и сёстры, прогостят до самой ночи, привезут кучу домашних кушаний под крышками, и можно будет есть сколько душе угодно! Визит к Кэлвинам знаменовал собой конец официальных визитов и начало двух дней сплошного веселья.