Дом был полон гостей, слонявшихся из комнаты в комнату с куском пиццы в одной руке и пенопластовой тарелкой, прогибавшейся под тяжестью кисло-сладкой свинины, в другой. Пришли коллеги с отцовской кафедры, друзья матери по кукольному кружку, прихожане из церкви; Марк и Луиза позвали своих приятелей и устроили отдельные вечеринки в собственных комнатах. Все засиживались до трех часов ночи, глуша дешевое шампанское из супермаркета, от которого отец начинал изъясняться с нелепым французским акцентом.

Это была лучшая ночь в году: все веселье Рождества, Нового года и дней рождения сливалось в грандиозный праздник, вращавшийся вокруг двух величайших кушаний в мире. Ни один Джойнер не мог устоять перед этим зовом. Даже Марк. Не тогда, когда речь шла о прощальном поклоне духам их родителей.

Марк уехал за заказом, а Луиза обустраивала столовую, пытаясь придать дому жилой вид. Она включила лампы в гостиной. Две из них перегорели, а запасных Луиза не нашла, поэтому выкрутила лампочки в бывшей спальне Марка.

Кухонный плафон замигал, так что она выключила его и зажгла подсветку над плитой. Она зажгла люстру над обеденным столом, но там горели всего три лампочки. Подходящих миньонов под рукой не оказалось, и Луиза принесла настольную лампу из своей спальни, поставив ее на кухонную стойку. Это решило проблему полумрака, но исказило тени в столовой. Каким-то образом у нее получилось лишь сделать дом еще более зловещим и похожим на обитель призраков.

Парадная дверь распахнулась. На пороге стоял Марк: на локтях у него висели четыре раздутых пакета с китайской едой, на руках балансировали коробки с пиццей, а на одном пальце болталась упаковка из четырех полулитровых банок пива.

— Поможешь? — с нажимом спросил он.

Луиза забрала пиццу.

— Почему тут такое жуткое освещение? — спросил Марк, сваливая пакеты на кухонную стойку.

— Просто лампочки перегорели, — ответила Луиза, принимаясь разбирать еду. — Ничего страшного.

Они исполнили танец, сотни раз отрепетированный на этой кухне: Марк доставал тарелки, Луиза — приборы, они тянулись друг через друга, уступали дорогу, замирали, давая другому закрыть выдвижной ящик, прежде чем открыть дверцу шкафа.

Наконец она прихватила рулон бумажных полотенец, а Марк обогнул обеденный стол и плюхнулся на свой стул. Стул жалобно заскрипел, когда брат откинулся на задние ножки и прислонился к стене. Луиза села и заметила, что они на автопилоте заняли те же места, на которых сидели всю жизнь: она — спиной к кухне, Марк — спиной к стене. Будь родители живы, мать восседала бы справа от нее, во главе стола ближе к телефону, а отец — спиной к стеклянным дверям на террасу.

Весь стол между ними занимал их «Пицца-Чайниз». В центре высилась коробка из пиццерии «Луна Росса» с маленькой пиццей с черными оливками, луком, зеленым перцем и двойным сыром (выбор Луизы). Под ней находилась вторая коробка — с маленькой гавайской пиццей с курицей барбекю (выбор Марка). А под той — еще одна, с маленькой пиццей «Баффало» с колбасками и канадским беконом (тоже Марка). Коробки пришлось взгромоздить друг на друга, потому что иначе на столе не поместились бы белые картонные контейнеры с кисло-сладкой свининой, жареными креветками, эгг-роллами, крабовыми рангунами, цыпленком Генерала Цо, свиным ло-мейном, брокколи с креветками, куриными крылышками и свиными ребрышками барбекю. Они заказали столько, что ресторан приложил салфеток и палочек на дюжину человек.

— Что ж, — произнес Марк, повышая голос и поднимая банку пива, словно вещал на публику, — мама, папа, это для вас. Мы собрались на последний «Пицца-Чайниз» в вашем доме. Приглашаем вас присоединиться: мы любим вас, хотим, чтобы вы насладились этой ночью и вспомнили все прекрасные моменты, которые здесь произошли.

Луиза ждала продолжения, но потом поняла, что брат ждет от нее ответного жеста, поэтому открыла свое пиво и подняла банку.

— Мы любим вас, — заставила она себя выговорить, обращаясь к пустому дому.

— Мы рады видеть вас за нашим столом, — продолжил Марк с наигранной театральностью. — Потому что это и ваш стол тоже. Давайте разделим эти последние мгновения, прежде чем вы отправитесь в следующее воплощение. За вас!

Он отпил, и Луиза последовала его примеру. Прямо над их головами что-то гулко бухнулось о пол чердака. Марк выглядел испуганным и одновременно взбудораженным; он вытер пивную пену с подбородка.

— Вот что она слышала! — Он уставился на Луизу. — Ведь так? Мерси слышала на чердаке именно это?

Луиза хотела сказать, что это белки, что она уже видела белок в родительской спальне и даже оглушила парочку ракеткой для бадминтона, но вовремя вспомнила про будущее Поппи.

— Похоже, им понравился твой тост, — пересилив себя, проговорила она.

Марк салютовал банкой в потолок, в то место, откуда донесся звук.

— Добро пожаловать, — сказал он, а затем повернулся к столу и переключился на поддельный французский акцент отца: — Пупу сегодня выглядит особенно аппетитно.

Настольная лампа на стойке отбрасывала на Марка и на стену за его спиной все тот же странный, нещадный свет. Кожа на его шее обвисла, а скулы и подбородок тонули в плохо выбритых складках жира. Редеющие волосы торчали во все стороны. Пара вишенок с надписью «Джекпот», вытатуированных сбоку на шее, выглядела поблекшей.

Еда выглядела дешевой и жирной. Оставшись в доме вдвоем, они ощущали лишь холод и пустоту, и Луиза осознала, что ужинает за этим столом в последний раз. Скорее всего, это вообще последний раз, когда она ест вместе с братом. Как только всё завершится, они разойдутся в разные стороны, и семьи Джойнер больше не будет. Но ее собственная семья никуда не исчезнет. У нее всегда будет Поппи.

— И что теперь? — спросила Луиза.

Марк выудил из середины стопки коробку со своей гавайской пиццей, открыл ее и взял кусок.

— Мама с папой сами покажут, — ответил Марк, палочками перекладывая свиной ло-мейн на пиццу. — Наша задача — открыться тому, что случится.

Марк согнул кусок пиццы с лапшой пополам, словно тако, и поднес ко рту. С края свисало несколько коричневых, блестящих от жира нитей лапши. Они задрожали, словно черви, когда Марк откусил огромный кусок.

— М-м-м, вкусно, — пробурчал он с набитым ртом.

Луиза заставила себя подцепить кусок кисло-сладкой свинины радиоактивно-оранжевого цвета. В детстве от одного взгляда на нее у Луизы текли слюнки. Теперь же она казалась размякшим кляром в консервированном соусе. Луиза проглотила кусочек как можно быстрее, но во рту остался неприятный восковой налет.

— И как мы поймем, что души мамы и папы явились к нам сегодня? — спросила Луиза. — Каков наш критерий успеха?

Марк выковыривал полоски курицы барбекю из своего куска.

— Появление призрака вовсе не означает, что человеческая душа выживает после физической смерти, — произнес он на ходу. — Существует теория «каменной ленты», согласно которой сильные эмоциональные переживания оставляют неизгладимый след в окружающем пространстве. И есть элементарная термодинамика: энергия не возникает из ниоткуда и не исчезает в никуда. Так что происходит с энергией, которую порождают интенсивные эмоции? Она должна куда-то деваться. Это чистая наука.

Луиза не удержалась. Каждый раз, когда кто-то путал понятия «наука» и «магия», у нее мурашки бегали по коже.

— И что же это за энергия? — спросила Луиза. — Магнитная, электрическая, кинетическая? Или какая-то особая, калифорнийская эзотерика, которую в лаборатории никто не фиксировал, но она якобы бурлит внутри нас, секвой и любого живого организма на Земле?

— Тебя ужасно пугают новые идеи, — сказал Марк и отпил пива. — Но ведь люди оставляют после себя след после смерти: коллекции искусства, хлам, который приходится выгребать из их домов, эмоциональные травмы, которые они наносят своим детям. Почему они не могут оставить после себя энергию? Мы выросли здесь, мама выросла здесь, этот дом десятилетиями служил накопителем эмоциональной энергии нашей семьи.

Луиза почувствовала, что готова вступить в спор, но вовремя сменила тактику. Ей требовалось сохранять спокойствие и убедить Марка, что им удалось упокоить духи родителей. Прежде чем она успела опробовать новый подход, Марк произнес:

— Знаешь, она тебя простит.

— Кто? — спросила Луиза, застигнутая врасплох.

— Одна из причин, почему в нашем доме водится чертовщина, — это твой невыплеснутый гнев на маму, — заявил он.

— Погоди, — чересчур резко возразила Луиза. — Ты считаешь, это моя вина?

— Ну есть же традиция, — пожал плечами Марк. — Сверхъестественные явления часто возникают вокруг сексуально подавленных женщин. «Кэрри», «Призрак дома на холме»…

— Ничего я не подавленная! — отрезала Луиза. — И уж точно не собираюсь обсуждать с тобой свою личную жизнь.

— Вот именно потому, что подавленная, — настаивал Марк. — Я предложил остаться на ночь, потому что подумал, что тебе это пойдет на пользу. Надеюсь, тебе станет легче.

Прежде чем Луиза успела ответить, на телефоне зазвенел будильник. Семь вечера: пора звонить Поппи. Она заставила себя подняться. Сексуально подавленная? Невыплеснутый гнев? Нужно держаться в руках.

— Мне нужно позвонить дочери, — бросила она, направляясь к входной двери.

Луиза вышла на крыльцо. На улице и вправду было теплее, чем в доме. Она отправила сообщение Иэну:

ПОППИ ГОТОВА К ВИДЕОЗВОНКУ? КАК ОНА?

Ей нужно было отвлечь Марка от одержимости призраками и направить его мысли на теплые семейные воспоминания. Ей нужно было дать ему возможность обрести покой этим вечером. Дело было не в «науке», а в том, чтобы помочь ему отпустить прошлое.

Экран телефона Луизы начал гаснуть, но снова вспыхнул.

СЕЙЧАС НЕ ЛУЧШЕЕ ВРЕМЯ, — написал Иэн. — ЕЙ НЕ ХОЧЕТСЯ С ТОБОЙ ГОВОРИТЬ, И Я НЕ БУДУ ЕЁ ЗАСТАВЛЯТЬ.

Луиза тут же набрала ответ. Ее пальцы оставили жирные следы на экране.

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? ОНА В НОРМЕ? ПОЧЕМУ ОНА НЕ ХОЧЕТ ГОВОРИТЬ?

Появились три точки. Луиза ждала, вытирая пальцы о джинсы.

ТЫ ДОЛЖНА БЫЛА СДЕЛАТЬ ТО, ЧТО ОБЕЩАЛА. ОНА РАССТРОЕНА, ПОТОМУ ЧТО ТЫ СКАЗАЛА, ЧТО ВЕРНЕШЬСЯ ДОМОЙ, А ПОТОМ ПЕРЕДУМАЛА. ПОППИ НУЖНА ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ И НАДЕЖНОСТЬ.

Пауза. Три точки. И затем:

У НАС СНОВА БЫЛА МОКРАЯ НОЧЬ.

Луиза сжала телефон так сильно, что он чуть не выскользнул из ее влажных пальцев, словно обмылок. Ей не хотелось быть здесь. Ей хотелось в Калифорнию. Ей нужно было быть с дочерью, а не застревать в Южной Каролине, потакая прихотям безумного брата и кузины. Она сделала глубокий вдох.

«Пусть делают что хотят, говорят что хотят, продают дом когда угодно, общаются со мной или игнорируют — главное, мне оставаться собранной. Кто-то же должен быть взрослым».

Она выдохнула и подумала о будущем Поппи. Сделала еще один вдох, затаила дыхание, пока в легких не закололо, и медленно выдохнула.

«Мне нужно убедить Марка продать дом».

Ничего другого не имело значения.

Луиза заставила себя глубоко дышать в течение тридцати секунд, после чего вернулась в дом. Дом казался ветхим и убогим. Что бы она ни делала с лампами, толку не было. Всё воняло китайской едой и расплавленным сыром. Луиза мечтала принять душ, хотела поехать домой, хотела, чтобы всё это наконец закончилось.

— Всё в порядке? — спросил Марк, жуя и аккуратно держа двумя пальцами половинку эгг-ролла.

«Моя дочь снова регрессирует, потому что я осталась здесь после того, как пообещала вернуться домой, она не хочет со мной разговаривать и снова описалась ночью, а я вынуждена потакать твоим заскокам, прежде чем мне позволят уехать к ней, так что нет, ни черта не в порядке».

— Всё отлично, — ответила Луиза, садясь на место.

Марк встал, чтобы взять еще одну банку пива.

— Почему ты вчера отсюда сбежала? — спросил он из кухни.

Луизе нужно было заняться делом. Она попыталась найти на тарелке хоть что-то, похожее на овощ, и с помощью палочек выловила размокшее соцветие брокколи.

— Разбор маминых вещей дался мне слишком тяжело, — ответила она. — Я оказалась не готова. Это навевает слишком много воспоминаний.

Она снова почувствовала присутствие орды кукол в темном коридоре, прижавшихся к двери мастерской, их незакрывающиеся глаза, замершие во тьме и слушающие их разговор. Почувствовала кукол в гараже, шуршащих и шевелящихся в своих пластиковых пакетах. Почувствовала Рождественский вертеп с белками, пробирающийся сквозь мрак.

Марк захлопнул холодильник и вернулся в столовую.

— Тётя Хани рассказала мне, что мама звонила ей в ту ночь, перед самой аварией, — произнес он, усаживаясь на свое место. — Сказала, что едет в больницу, потому что на папу «напали».

— Потому что у него был приступ, — поправила его Луиза, беря креветку и счищая с нее кляр.

— Ты готова с ходу поверить полуночным бредням девяностошестилетней старухи, — заявил Марк, откидываясь на стуле. Тот опасным образом заскрипел. — Но если мама действительно сказала, что на него кто-то напал, напрашивается вопрос: «Кто именно?». А это подводит нас к вопросу, от которого мы оба уклоняемся: почему они заколотили чердак?

Остатки кляра осыпались. Розовая креветка в пальцах Луизы напоминала таракана-альбиноса. Она брезгливо бросила ее обратно на тарелку и вытерла пальцы бумажным полотенцем.

— Я вчера видела белок в их спальне, — сказала она. — Я ударила по ним ракеткой для бадминтона, парочку оглушила, но они, видимо, устроили гнездо на чердаке.

— Я-то думал, мы сегодня поговорим по душам, — вздохнул Марк.

Луиза почувствовала, что разговор сворачивает в опасное русло. Она попыталась удержать его в прежних берегах.

— По той же причине я и ушла, — сказала Луиза. — Меня перепугали эти белки. Я испугалась, что убила одну из них.

Марк театрально вздохнул.

— Мама с папой не упокоятся, пока мы не погасим дурную энергию в этом доме, — произнес он. — А для этого ты должна быть честной.