И снова тишина, пока Броди пристально всматривался в лицо Луизы.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он.

А вот Марк всё прекрасно понял. Он подскочил в кресле дяди Клода и победно вскинул кулак.

— Да-а-а! — орал он.

— Марк, у нас поминки, — осадил его Броди. — Держи себя в руках.

Луиза поклялась себе, что не заплачет. Мать подстроила все это только с одной целью — унизить ее перед смертью. Нет, она не станет плакать. Плечи судорожно задрожали. По щеке поползла горячая слеза. Не плакать! Ей померещился отец: он стоял у противоположной стены, виновато подкручивая усы кончиками пальцев, с тем самым несчастным видом, который появлялся у него всякий раз, когда он знал, что накосячил. Она смахнула слезы. Ни за что не заплачет.

Марк исполнил победный танец прямо у письменного стола.

— Сколько? — выпалил он. — Сколько там выйдет?

— Сначала нужно провести полную опись имущества, — с кислым видом ответил Броди. — Это тебе придется обсуждать уже с новым адвокатом, если ты все же решишь его нанять.

Луиза ждала. Ждала, что Марк скажет: дом общий, они поделят его поровну. Ждала, что он поступит так же, как только что собиралась поступить она. Ей и в голову не приходило, что можно поступить иначе. Она ведь даже от трастового фонда отказалась ради него. Поступила как взрослый, разумный человек. И ждала, что Марк ответит тем же.

— Ну а навскидку? — требовал Марк, с размаху усаживаясь обратно в кресло и крутя в руках одну из ручек дяди Клода.

У всех детей есть один и тот же тайный вопрос к родителям: кого из нас вы любите больше? Родители могут уходить от ответа всю жизнь, годами вилять и переводить тему, но под конец всё равно тайное становится явным.

— Марк, — позвала Луиза, но тот даже не повернул головы, засыпая Броди вопросами про эскроу-счета, сроки вступления в наследство и претензии кредиторов. — Марк! — выкрикнула она громче, чем хотела.

Он осекся и уставился на нее. Броди тоже перевел на нее взгляд.

— Я заплатила за урны для мамы и папы, — выговорила она. Это было единственное, что пришло ей в голову.

— Ладно, спасибо, — буркнул он.

Броди попытался вмешаться.

— Вообще-то эти расходы покрываются из наследственной массы, — подсказал он Марку.

— А обязательно так делать? — спросил Марк.

— Ну… — Броди явно чувствовал себя не в своей тарелке. — Строго говоря, нет.

— Вот и отлично! — отрезал Марк. — Слушай, я тут читал в интернете про страхование титула собственности. Это же поможет быстрее выставить дом на торги? И во сколько это обойдется?

— Марк, — не выдержал Броди, — она твоя сестра.

— И что дальше? — огрызнулся Марк. — Мама с папой завещали всё мне. Я просто исполняю их последнюю волю.

Луиза поднялась на ноги. За дверью нарастал шум поминок. Пол под ногами качнулся и ушел куда-то вбок. Броди мягко прикоснулся к ее плечу.

— Не надо, — сказала она, и он замер.

Затем он вложил ей в ладонь что-то небольшое, плотное и с острыми уголками. Луиза опустила глаза: это был пухлый белый конверт.

— Мама хотела, чтобы это досталось тебе, — тихо сказал он, но Луиза уже не слушала. Она толкнула дверную ручку и выскочила в гущу гостей — друзей, соседей и родственников. Все они казались ей теперь абсолютно чужими. Констанс, стоявшая неподалеку от кабинета, увидела её.

— Луиза! — позвала она, но Луиза рванула сквозь толпу, спотыкаясь и слепо пробиваясь к свету раздвижной двери, ведущей на заднюю веранду. — Луиза!

Она продиралась сквозь толпу, ноги плелись, она кого-то задела, пролила чей-то напиток. В ушах гудело, казалось, будто потолок с треском рушится, а половицы уходят из-под ног, проваливаясь прямо во двор. Луиза вцепилась в рукоятку стеклянной двери, с грохотом отодвинула ее и выскочила на веранду, где кучка гостей дымила сигаретами.

— Извините, с дороги, — тяжело дыша, бормотала она, сбегая по ступеням вниз; тошнота подступала к горлу, а легкие тщетно пытались выхватить хотя бы глоток чистого воздуха из сигаретного смога.

Виски разрывало такой болью, что перед глазами все плыло. Нужно найти машину. Она завернула за угол, чтобы пройти вдоль дома к фасаду.

— Луиза! — Констанс догнала ее, схватила за рукав и развернула к себе.

— Что?! — огрызнулась Луиза, судорожно хватая ртом воздух.

— Броди мне все рассказал, — тихо произнесла Констанс, глядя на нее выцветшими голубыми глазами. — Мне так жаль, Луиза.

Луиза уткнулась плечом в грудь Констанс, и кузина крепко обняла ее. Ведь она собиралась поделить все поровну! Просто хотела взять организацию на себя, чтобы всё сделать по уму и по совести. Хотела расстаться по-человечески… А он ее просто ненавидел.

Слезы хлынули неожиданно. Она рыдала — наконец-то рыдала в голос, — но вовсе не по родителям. Она плакала оттого, что из всей семьи у нее остался один лишь Марк, и он испытывал к ней такую лютую ненависть.

Констанс баюкала её, тихо покачивая из стороны в сторону, пока Луиза сотрясалась от рыданий.

— Мы все так любили твоих родителей… — шептала Констанс, гладя ее по волосам. — Ну-ну, тихо, тихо… Все наладится. Все будет хорошо.

«Знаешь, Луиза, — говаривал отец, — чисто статистически, хотя разброс значений тут велик, с исключительно научной точки зрения в подавляющем большинстве случаев всё заканчивается хорошо».

Только не сейчас. Отец мертв. Мать предпочла ей сына. А брат ее ненавидит. Ей здесь больше делать нечего.

Она отстранилась от Констанс, смахнув слезы. Кузина протянула ей бумажный платочек. Луиза высморкалась и едва не отдала испачканный платок обратно Констанс, но вовремя сообразила, как это выглядит, и брезгливо сунула его в карман. Тут она осознала, что все еще сжимает в кулаке конверт.

— Конни, поднимешься наверх за моей сумкой? Она в спальне тёти Хани, — попросила она. — Не могу здесь больше находиться. Я уезжаю домой.

# ГНЕВ

## Глава 9

Луиза мерила шагами свой номер в «СпрингХилл Сьютс»: от кресла у окна к изножью кровати, к двери ванной и снова к окну. Ей вообще не следовало здесь оставаться. Она планировала вернуться, обменять билет на самолет и улететь домой. Ей хотелось очутиться в аэропорту, проспать весь перелет и проснуться уже на подлете к Сан-Франциско. Ей хотелось обнять Поппи. Пусть Марку достанется всё это. Пусть забирает всё до последнего. Ей уже абсолютно всё равно.

Но на кровати лежал конверт. Маленький квадрат из вержированной бумаги на простыне ананасового цвета. Один из маминых конвертов.

— Черт, черт, черт, — прошептала Луиза.

Ей не хотелось его открывать. Внутри не могло быть ничего, что не ухудшило бы ситуацию. Единственное, что таил в себе этот конверт, — лишние проблемы. Все, что можно было сказать, уже сказано. Все их разговоры окончены. Бессмысленно копаться в прошлом. Мать отменила последнюю волю отца и предпочла Марка Луизе, а они с Марком никогда не смогут поладить. Вот и всё.

Она прочитает это письмо в самолете. Или когда вернется в Сан-Франциско. Или вообще никогда.

Луиза распахнула шкаф, бросила дорожную сумку на кровать и принялась складывать блузки. Она взглянула на бумажный квадратик со своим именем, выведенным маминым почерком. Слишком мало, слишком поздно. Все кончено. В истории их семьи поставлена точка. Ничто этого не изменит. Марк победил. Что бы она ни делала, победа всегда доставалась ему.

Она сняла с плечиков траурное платье и уложила его в сумку. Забрала вещи из ванной, проверила выдвижные ящики, заглянула под кровать, застегнула молнию и поставила сумку у двери. Еще раз оглядела номер. Не осталось ничего, кроме конверта на кровати. Оставить его здесь нельзя: горничная подумает, что постоялица забыла его по рассеянности, и отправит по почте. Луиза подняла конверт, но вместо того чтобы разорвать его в клочья, надрезала край. Достала открытку. И принялась читать.

Ей пришлось.

«Луиза», — гласила первая строчка, и Луиза явственно услышала мамин голос, наяву увидела, как та сидит за обеденным столом и пишет фиолетовой ручкой, которой пользовалась всегда. «Я попросила Броди передать тебе это письмо на случай, если возникнут определенные обстоятельства. Раз ты читаешь эти строки, значит, они возникли». Мать даже не заставила себя написать слово «умру», рассуждая о собственной смерти.

«Я так горжусь той жизнью, которую ты построила, и тем, какой матерью ты стала. У тебя есть так много, и ты добилась всего собственным тяжелым трудом. У Марка же нет почти ничего по сравнению с твоими успехами».

Луиза почувствовала, как вдоль позвоночника разливается ледяной стержень. Она читала дальше.

«Я приняла такое решение, потому что знаю: ты сможешь позаботиться о себе и о Поппи, что бы ни случилось. А у Марка никого нет. У тебя есть всё, а у него — ничего. Я абсолютно уверена: если ты столкнешься с трудностями, тебе стоит лишь попросить, и он с радостью поделится всем, что у него есть. Ведь он твой брат, он любит тебя и тянется к тебе, как бы себя ни вел. Я знаю, ты не станешь таить на меня обиду за то, что я поступила сурово, но справедливо. Пожалуйста, позаботься о своем младшем брате. Люблю тебя навсегда. Мама».

Луизе хотелось закричать — выдать нечленораздельный, дикий, преисполненный ярости вопль. Ей хотелось по бревнышку разнести этот «СпрингХилл Сьютс» голыми руками. Она разорвала письмо в клочья. Упала на кровать, свернувшись калачиком, сжала кулаки и придавила их к вискам, пока не отозвалось болью. Рот раскрылся в беззвучном крике, лицо исказилось судорожной гримасой, она стиснула зубы до скрежета эмали.

Марк получил всё — всё! — и мать искренне считала, что так и надо? Никакого раздела. Никаких «пятьдесят на пятьдесят». Всё Марку, а Луизе — ничего, потому что Марк этого заслуживает, а Луиза… что ж, она и сама о себе позаботится. Родители так и не разглядели его настоящую суть. Не увидели того Марка, которого Луиза знала всю свою жизнь.

Луиза записалась в скаутский отряд «Брауни», как только подросла. Ее пленила идея армии подтянутых, одетых в форму девочек, призванных исправить всё несовершенство этого мира. Она блистала в гонках «Пайнвуд Дерби», продала больше всех печенья и увешала значками весь жилет. Она буквально помешалась на оказании первой помощи — настолько, что уговорила настоящего фельдшера выступить перед их отрядом. Луиза бросила занятия лишь спустя годы, когда подруги перестали ходить туда, посчитав себя чересчур взрослыми.

Марк вступил в бойскауты, но не заслужил ни единой нашивки. В конце концов значок «Новичка» ему выдали из чистой жалости. Через полтора года он бросил отряд, просто не спустившись к автобусу в один прекрасный день. В семейных преданиях это отложилось так: Луиза и Марк ходили к скаутам, но бросили, не выдержав духа дурацкого соперничества. Луиза всякий раз выходила из себя, слыша эту байку. Ей-то соревноваться нравилось. А Марк был просто лентяем.

Актерские успехи Марка в школьные годы окончательно показали Луизе, что он за человек. Тётя Хани оказалась права: талант у него имелся, да и парни в их роду рождались симпатичными. Хватило всего одной постановки, чтобы режиссер театра на Док-стрит понял: стоит дать Марку роль младшего братишки или верного друга, и тот вмиг затмит пашущую в поте лица юную звезду в главной роли. Марку стали давать крупные роли, публике нравилось, билеты раскупались. Театр подстраивал репертуар под Марка, выставляя мюзиклы вроде «Оливера!» и «Приключений Гекльберри Финна».

Чем больше ролей и внимания он получал, тем меньше выкладывался. Марк не готовился к спектаклям до самого последнего дня, а порой и вовсе не учил текст. Срывал прогоны и технические репетиции. На премьере драмы «Где цветут лилии» он запоздал со выходом на сцену, да еще и светил засосом на шее, которого, как точно помнила Луиза, не было еще две сцены назад.

Он выезжал на дешевых ужимках и наигранных гримасах, перетягивая внимание с партнеров по сцене. Каким бы талантом он ни обладал, ленота не давала ему развиваться. Когда он бросил колледж, родители сняли ему квартиру в центре. Когда собрался делать предложение Аманде Фокс, родители сбросились ему на помолвочное кольцо. Все преподнесено на блюдечке с голубой каемочкой.

Луиза же вкалывала. Не пыталась выехать на халяву. Не ждала, что кто-то сделает всю работу за нее. Она была той самой рабочей лошадью из «Скотного двора», которая пахала без продыху, пока ее не отправили на живодерню. Она не сдавалась.

И вот она спустилась в бизнес-центр отеля, распечатала письма от Броди, вернулась в номер «СпрингХилл Сьютс», разложила на столе завещания отца и матери и принялась въедаться в каждую строчку.

«Я, НЭНСИ КУК ДЖОЙНЕР, проживающая в округе ЧАРЛСТОН, штат ЮЖНАЯ КАРОЛИНА, настоящим изъявляю свою волю, провозглашаю и заявляю, что данный документ является моим Последним Завещанием и Волеизъявлением, отменяющим все ранее составленные мной Завещания и Кодициллы».

Она родилась с фамилией Кук, но приписала на конце букву «е», придававшую лоска, когда уехала учиться актерскому мастерству в колледж Сары Лоуренс. Все детство Луизы прошло под рассказы о том, как маме досталась комната Джилл Клейберг и как она ходила на сценическую речь к человеку, снявшему «Жареные зеленые помидоры». Мать писала слово «театр» на претенциозный британский манер — theatre вместо theater, — но в одном они с Луизой походили друг на друга: Нэнси Кук Джойнер умела вкалывать.

Окончив колледж, она перебралась в Нью-Йорк: четыре года подрабатывала гардеробщицей, а днем бегала по кастингам. До Бродвея она так и не добралась, хоть и была близка. В конце концов она прознала, что в Чикаго театральная жизнь бьет ключом, а конкуренция куда ниже, соблазнилась и уехала туда, где и встретила человека, подарившего ей главную роль всей жизни: роль миссис Эрик Джойнер.

Семья отца ее ненавидела, но маму это не остановило. В ней бурлило столько энергии, оптимизма и любви к их отцу, что она заставила этот брак работать. Даже в день свадьбы, когда со стороны жениха никто не пришел в мэрию, когда им пришлось умолять посторонних из очереди стать свидетелями, когда они не получили ни единого подарка — даже тогда она превратила всё в праздник. Луиза видела это по их единственной свадебной фотографии: мама в белой мини-юбке и гетрах, отец с пышными, густыми усами заходится хохотом от какой-то маминой шутки. То был сырой, унылый день у муниципального здания в сером Чикаго, но благодаря матери этот день стал лучшим в их жизни.