Переехав в Чарльстон ради работы отца, они поселились в единственном имевшемся у них имуществе — доме, где выросла Нэнси. Были годы, когда приходилось питаться дешевыми запеканками и донашивать старье, но мать распевала арии из мюзиклов, организовала свое кукольную миссию, родила Луизу с Марком и держалась так, словно всё с самого начала идет по строго намеченному плану.

Первые три года жизни Луизы в доме не было телевизора, но это никого не смущало. Начиная с трех лет каждый вечер мама надевала на руку Папкина и превращала детскую в его волшебный дом — лесок Тикиту-Вудс. Она плела замысловатые сказки на ночь о Дереве Тик-Так и Саде Костей, о подружке Папкина — Девочке-Воробышке, вызволявшей его из бед в последний миг, и о жутком Человеке-Наизнанку, таившемся среди деревьев. Когда родился Марк, его сажали рядом, и еще не понимая слов, он сидел завороженный маминым голосом, выкрутасами Папкина и вниманием сестры.

Во время этих вечерних сказок мама и Папкин затапливали собой всю комнату, и если бы Луиза сумела оторвать от них взгляд, она наверняка увидела бы, как стены спальни растворяются, уступая место чаще Тикиту-Вудс и Сахарным Летучим Мышам, порхающим в ветвях.

Когда Луизе исполнилось пять, сказки утратили прежнее очарование. Ей понравилось самой чистить зубы и ложиться спать. По душе пришлась ответственность, нравилось чувствовать себя самостоятельной, подсела на похвалу родителей, когда те называли ее «взрослой девочкой». Всё это казалось куда реальнее, чем очередная байка про то, как Папкин опять влип в неприятности и отыскал дорогу домой только благодаря усердию Девочки-Воробышка.

А Марк продолжал слушать, хотя Луиза понимала: ему нужно лишь ее внимание. Он этим жил. Она была для него солнцем, вокруг которого он вращался, жадно ловя каждую похвалу, покорно таскаясь за ней в театр и соглашаясь на все ее затеи.

Пока в один прекрасный день не перестал.

«Все упоминания в настоящем завещании потомков какого-либо лица означают его родных и/или усыновленных (удочеренных) в установленном законом порядке детей, если не оговорено иное, а также детей их детей во всех последующих поколениях».

Марк воспылал к Луизе ненавистью сразу после возвращения из приходской поездки на горнолыжный курорт. Ему только-только стукнуло четырнадцать.

— Это всё гормоны, — объяснял отец после того, как Марк вломился к ней в комнату и размазал всю ее масляную пастель по ковру.

— Не пойму, из-за чего сыр-бор, Луиза, — вторила мать. — Всё отстирается.

Но дело было совсем в другом! Дело было в том, что Марк постоянно влезал к ней в комнату, портил ее вещи и оставался безнаказанным. Он рвал ее автопортреты, подрисовывал прыщи и приклеивал к зеркалу в ванной, дорисовывая словесный пузырь с фразой: «Я ковыряюсь в носу».

Он подсовывал Папкина к ней под одеяло, что бесило ее до дрожи. Нарочно не смывал за собой в их общей ванной. На Хэллоуин нацепил один из ее лифчиков на золотистого ретривера соседей, Митчеллов, и всем было очень весело. Всем, кроме Луизы.

Луиза осознала, что в этой войне ей не победить, но можно стиснуть зубы и пахать. Поэтому она решила окончить школу экстерном, на год раньше. Записалась на предметы с повышенным уровнем сложности, пошла на летние курсы и всеми правдами и неправдами уболтала родителей отпустить ее из школы после одиннадцатого класса.

Она забросила рисование ради удовольствия, сосредоточившись на портфолио по графическому дизайну. Отказалась от всех кружков и каждый день после уроков ездила в Колледж Чарльстона на бесплатные курсы по CAD, Фотошопу и дизайну.

— Но ты же просто срисовываешь с натуры, — твердила мать. — Почему нельзя готовить портфолио и параллельно рисовать что-то из головы, подсказанное воображением?

— Я серьезно нацелена на дизайн, — отвечала Луиза.

— Рано тебе еще быть такой серьезной! — отмахивалась мать.

Луиза коротко остриглась и покрасилась в жгуче-черный цвет, потому что считала, будто так выглядит взрослее и с большей вероятностью потянет колледж.

— У тебя были такие чудесные шатеновые локоны, — вздыхала мать.

— Темно-русые, — поправляла Луиза.

— С рыжинкой, — упорствовала мать. — Изумительный был цвет. А теперь ты вылитая дочь Эдгара По.

В конце концов, пробитое с помощью отца разрешение позволило ей выпуском раньше уйти из школы, но родителям перевести дух не удалось: Марк тут же завел песни о Бостонском университете. Отец отрезал: обучение там не по карману, но если у сына есть желание, пусть устраивается на работу и копит.

— Но ты же заплатил за учебу Луизы в Беркли! — возмущался Марк.

— Твоя сестра сама оплачивает жилье и еду, да еще и стипендию выбила, — охлаждал его пыл отец.

— Вы меня ущемляете просто за то, что я не Луиза! — орал Марк. — Это самая настоящая дискриминация!

Он скандалил. Затевал драки. Требовал полностью покрыть его расходы. Устроился на пару подработок, но так и не скопил ни цента. Пробил дыру в стене детской. Луиза радовалась лишь тому, что находится на другом конце страны.

В итоге отец решил, что нервы дороже — ссоры, дыры в стенах и хлопанье дверями вымотали его, — и согласился оплатить учебу Марка полностью. Луизе подступало указать им на двойные стандарты, но она знала: родители лишь сильнее бросятся защищать сыночка. Особенно мать. Мать вечно его покрывала — даже когда тот вылетел из Бостонского университета на первом же курсе.

Марк бросил учебу во втором семестре, когда Луиза училась на третьем курсе, причем влип в такую историю, что матери пришлось лететь в Бостон и вызволять его оттуда. Вернувшись летом в Чарльстон, Луиза увидела плоды этого спасения.

Луиза встала ни свет ни заря и прокралась на кухню, надеясь перекусить до того, как проснется Марк. Но стоит ей ступить на линолеум столовой, как она замерла на полушаге. Мать сидела за кухонным столом спиной к Луизе, ссутулившись, точно марионетка с перерезанными нитями.

Женщина, всегда гордившаяся своей выправкой и любившая повторять: «Я и без того коротышка, чтобы еще и сутулиться», — сгорбилась на табурете, настолько поглощенная своим занятием, что даже не услышала шагов дочери.

— Мам, — окликнула Луиза.

Мать вздрогнула.

— Напугала-то как, — сказала она, приложив руку к груди и вполоборота повернув голову. Белки глаз выглядели воспаленными. На руку у нее был натянут Папкин.

— Завтракаете вдвоем? — спросила Луиза, направляясь к холодильнику.

Мать выдавила из себя слабую, надломленную улыбку.

— Папкин — верный друг, — сказала она. Кукла поволокла голову в сторону Луизы. — Он всегда подставит плечо, если мне тяжело.

Луиза посмотрела на Папкина с его вечно лыбящейся рожей клоуна.

— Ну да, — отозывалась она. — Дивно утешает.

— Вы с Марком его недолюбливаете, — сказала мать. — А ведь я знаю этого малыша вечность. Вы с братом выросли и разъехались по учебам. Муж вечно на работе. А Папкин — он всегда рядом.

Мать смотрелась исхудавшей, обтянутая кожа на скулах казалась слишком тонкой. Впервые в жизни Луиза отчетливо увидела: под этой кожей скрывается костяк, скелет. Волной нахлынула ярость: вот до чего Марк довел мать!

— Тебе нужно указать Марку его место, — твердо произнесла Луиза. — Иначе это никогда не кончится.

Мать тяжело, со сдавленным хрипом вздохнула.

— Ты должна относиться к брату с большим пониманием, — проговорила она. — Учеба далась ему нелегко.

Даже тогда, раздавленная и морально уничтоженная, когда единственной ее отдушиной оставалась эта дурацкая тряпичная кукла, она продолжала защищать Марка.

ПРИЛОЖЕНИЕ — НАЗНАЧЕНИЕ БЕНЕФИЦИАРОВ

Бенефициар — Марк Джойнер

Родство — Сын

Доля наследства — Все движимое имущество, а также все страховые полисы и выплаты, покрывающие указанное имущество, все жилые объекты недвижимости с учетом обременений и ипотек, а также все страховые полисы и выплаты, покрывающие указанную недвижимость

Доля в процентах — 100%

Бенефициар — Луиза Джойнер

Родство — Дочь

Доля наследства — Коллекция предметов искусства

Доля в процентах — 100%

Вскоре мать оправилась. Снова начала ездить на съезды БХК, брать заказы на кукольные представления. При каждом приезде Луизы домой матери не терпелось похвастать новыми куклами. И она опять зачастила со своим «творчеством».

Луиза не хотела показаться жесткой, но то, чем занималась мать, никак не подпадало под понятие искусства в традиционном смысле. Обыкновенная свалка убитого времени. Избыток нерастраченной энергии, образовавшийся после того, как выросли дети, мать выплескивала в бесконечные вышивки крестиком в рамках, заполнившие стены гостиной, огромную вышитую гладью «Древо жизни» над диваном, картины из ниток над обеденным столом, акварельки с заходами солнца и городским рынком по коридорам, да сидевших на каждом подоконнике совушек из ракушек с бусинами вместо глаз. Она переживала целые эпохи: период картин в рамках сменялся периодом мозаики в рамках, затем шло панно из ракушек в рамках, а под конец — панно с блестками в рамках.

Мать превратила семейный дом в «Галерею барахла Нэнси Джойнер» с вечно обновляющейся экспозицией; музей имени себя, забитый поделками, рукоделием и картинами по номерам — квинтэссенцией самовыражения. За долгие годы Луиза смирилась с этим так же, как и с куклами, но теперь она думала обо всех этих творениях в рамках на стенах, о стопках поделок в гараже и залежи на чердаке — думала обо всем этом хламе как о «коллекции предметов искусства» своей матери.

Луиза никогда не позволяла себе колкостей на этот счет — за исключением второго курса, когда мать записалась на курсы таксидермии и притащила домой дипломную работу: Рождественский вертеп с белками. Выглядело это ровно так, как звучало: деревянный макет вифлеемского хлева, где над яслями с младенцем Иисусом склонились Мария и Иосиф. Вот только все они были белками. Чучелами мертвых белок.

Мать водрузила «вертеп» на кукольный сервант, отступила на шаг и спросила Луизу, как ей идея.

— Это отвратительно, — ответила Луиза.

Мать закатила глаза.

— Ну хорошо, материал тебе не по душе, допустим. Но как тебе сама художественная задумка?

Луиза воззрилась на парочку дохлых серых белок, склонившихся над крошечной рыжей бельчонкой, лежащей на спине в яслях.

— Тебе не кажется, что это святотатство? — спросила Луиза.

Мать искренне удивилась.

— С чего бы это? — изумилась она.

— Это священный сюжет христианства! — воскликнула Луиза. — А ты забила его чучелами белок!

— Это задумывалось с юмором, — вздохнула мать. — Не думаю, что Иисус против, если мы иногда улыбнемся.

«Да в чем вообще смысл?» — едва не закричала Луиза. «Зачем тебе весь этот мусор, который ты с утра до ночи шьешь, малюешь, клеишь и мастеришь?»

И только двадцать лет спустя Луиза наконец поняла.

Бенефициар — Луиза Джойнер

Родство — Дочь

Доля наследства — Коллекция предметов искусства

Доля в процентах — 100%

Смысл, озарило ее, заключался в том, что хотя бы раз в жизни Марк окажется в проигрыше.

## Глава 10

Когда на подъездную дорожку въехал грузовик компании «Хлам от Агуттера» с ярко-красным мусорным контейнером, Луиза сделала притворный глоток из пустого стаканчика «Старбакс». Она сидела на крыльце с самого рассвета, пытаясь придумать остроумную фразу, чтобы разрядить обстановку и не дать Роланду Агуттеру разозлиться.

В ближайшее время разозлиться на неё предстояло многим.

Мотор грузовика заглох. Роланд Агуттер вылез из кабины и пошёл по покрытой росой лужайке перед домом. Луиза поднялась и сделала ещё один вид, что пьёт кофе.

— Кажется, у меня дежавю, — сказал он, останавливаясь. — Если откроете входную дверь и гараж, я сгружу контейнер на дорожку.

Солнце брызнуло отражениями от окон побитой «Хонды», подкатившей к краю двора. Двери машины распахнулись.

— Я правда хочу, чтобы вы расчистили дом, — сказала Луиза. — Честно хочу. Понимаю, что вы приехали работать, но прежде чем вы начнёте, мне нужно пройти внутрь и забрать мамины работы.

— Без проблем, — ответил Роланд, кивая, даже не дослушав её до конца. — Нам всё равно нужно полчаса на подготовку.

— Мне может потребоваться чуть больше времени, — сказала Луиза.

— А там много этого… искусства? — спросил он.

— В каком-то смысле им забит весь дом, — ответила Луиза.

— Может, выберете одну-две самые любимые вещи? — предложил Роланд.

— Я бы с радостью, если бы могла, — сказала Луиза и снова подняла пустой стаканчик «Старбакс», притворяясь, будто пьёт, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Она даже изобразила сглотывание.

— Я сегодня вообще попаду внутрь? — спросил Роланд. — Ваш брат вчера звонил и уверял, что всё в силе.

— Мне ужасно жаль, — сказала Луиза.

Раздражённый Роланд посмотрел влево от Луизы, затем вправо, перевёл взгляд на крышу и снова уставился на неё.

— Я был бы очень признателен, — произнёс он, — если бы вы с братом сначала разобрались в своих отношениях, а уже потом звонили мне.

— Мне правда очень жаль, — повторила Луиза.

Утреннее солнце блеснуло на пикапе Марка, когда тот затормозил у края лужайки. Минуту Марк сидел в кабине, разглядывая Луизу через стекло. Она прямо-таки видела, как в его голове прокручиваются шестерёнки, пока он пытается понять, какого чёрта она тут делает. Наконец до него дошло, лицо его перекосилось, и он выскочил из машины, стремительно шагая через двор. Надо было всё-таки позавтракать. Кофе отдавался в пустом желудке едкой кислотой.

— Не слушайте её! — закричал Марк Роланду Агуттеру. — Она понятия не имеет, о чём говорит! Это мой дом! Она здесь ничего не решает!

Агуттер даже не стал дожидаться, пока Марк подойдёт ближе. Он повернулся и направился к своим рабочим у «Хонды», чтобы сказать, что отбой. Марк нагнал его посреди двора.