Глава 20

Ночь спускалась на наш лагерь.

В этот день прошли мы мало, но зато дел было сделано много. Нужно было переждать темное время суток, чтобы бойцы окончательно уверовали. Я отрядил следить за Лисовским дополнительно десяток людей из сотни Якова и, чуть подумав, туда же отправил Абдуллу. Тот удивился, но я пояснил, что не столько для надежности, сколько для спокойствия. Чтобы войско видело, все под контролем, и самый лютый колдун или кто он там черт его дери, безумец, уверовавший в свои силы, сидит под усиленной охраной. И если кто надумает его спасать, то уж точно это будет не ворон, волк, черт или прочая мистическая сущность, а простой человек, которого и пуля возьмет и сабля и стрела.

Сам я переговорил еще с частью пленных. Особенно меня интересовали наемники. Их было не много, буквально несколько десятков. Но специалисты они, судя по сказанному, знатные. Инженеры, рейтары, два артиллериста.

Последние меня прилично удивили, потому что артиллерии в войске Лисовского не было. Но, судя по тому что они говорили, они должны были помогать против вражеской артиллерии. То есть служить этакими специалистами в помощь саперам, строителям, инженерам. Пояснять как враг может использовать свою артиллерию. И в случае трофеев, вести учет.

Ну а трофеи были. Правда Лисовский, как они утверждали, пушки вообще на дух не переносил. Все взятое в городах, там и оставалось.

Примечательно было то, что почти все наемники были достаточно недавно в войске. Буквально месяц, и говорили что их наняли в Пскове. Все они были католиками. И только два инженера, подрывников, воевали с Лисовским еще с Тушино. Они были достаточно грузные, неопрятные. Этакие ценители своего дела. Плохо знали русский, и судя по всему, даже польский. Но когда я перешел на французский и английский, то мы быстро нашли друг с другом общий язык.

На мой прямой вопрос как им служится у этого человека, они переглянулись.

Оба пожали плечами и сказали, что в Европе видели разное. Бывают полковники разные. Да, многое заставляло задуматься. Но, куда им деваться из этой дальней страны. Деньги Лисовский платил, в дела их не лез. Они свои задачи выполняли справно. Единственные разногласия у них возникли при осаде монастыря. Они были с ним еще тогда, когда Лисовский стоял вместе с Сапегой под стенами Осада Троице-Сергиева монастыря. И вот там Лисовский на них ярился, злился. А что они могли сделать? Инженерия и осадное дело, по мнению этих двоих, наука точная. Если нет проломных пушек, то надо рыть подкопы. Если шляхта рыть подкопы не желает, то нужны те, кто это делать будут. А люди роющие должны понимать, как вести себя под землей и что делать.

— И что получилось?

— Да ничего. — Ответил один, пожав плечами. — Мы полковнику все пояснили и каждую неделю отчет держали. Как мы стены обрушим, если копать некому. Рыцари отказываются, согнанные крестьяне только сверху копать могут. Под землю они не лезут. Боятся до ужаса. Казаки, казаков — то мало и святыню подрывать, терпя смех от рыцарей, им не очень-то хотелось. Вот и работа шла плохо. А пан. Пан злился.

— А то, что пан людей на колья сажать любил и, говорят, кровь пил, головы сек и в лесу какой-то бабе лесной поклонялся, это как?

Двое вновь переглянулись. Один поклонился и стал держать ответ.

— Государь московский. — Я им представился, обозначил кто я есть и зачем все эти разговоры веду. — Мы же наемники. Нам зачем в это лезть. Нам задачу ставят, мы ее делаем. Мы же не рыцари, не пехота нанятая, а специалисты. Слухи. — Он перекрестился на латинский манер. — Слухи то да, ходят. Но, мы люди на войне давние. — Им действительно было обоим лет за сорок. Где-то на двоих сотня годков набралась бы, если не больше. — На войне чего только не говорят.

— Может он и колдун, чернокнижник Юзеф. Только мы этого не видели. Летал бы он по небу, глядишь бы, уже улетел отсюда. — Улыбнулся второй. — Ночью бы в тот монастырь перелетел и ворота открыл.

— Так то сила господа ему взлететь не давала. — Усмехнулся я.

Оба уставились на меня. Помолчали, потом один произнес.

— Мы, государь московский, многое повидали. Но чтобы человек летать мог, то нет. Такого не видели. Хотя, слухов — то. Оно и у нас, там на западе, слухов — то… По всем германским землям. И в Баварии и в Саксонии и даже в Тюрингии и Лотарингии… Да и в Чехии, где мы тоже бывали. Много там колдунов и ведьм. Хватают, казнят. Инквизиция работает, суды… Только. Только сколько бы не смотрели мы, колдовства никакого не видали. Все объяснить можно. Толково, если подумать.

Я кивнул. Инженеры эти в целом были толковыми людьми.

Мы поговорили еще, и с этими, и с иными. После чего все больше в моей голове зрела мысль о том, что надо бы их всех оставить при себе, направить на юг. Укреплять там оборону. А еще часть из них пристроить к работе в Туле. Они, конечно, не оружейники, но строить доменные печи, и прочие технические сооружения для плавки железа, руководить добычей руды кто-то же должен? Нужны специалисты. Эти может быть иного профиля, но они есть, искать их не надо, и они пленники, то есть купить их услуги можно, сторговаться по цене, а это отлично. У меня лишних денег нет и быть не может, все идет на поддержание войска и грядущие реформы. Казна — то пуста. Пополняется она сейчас только за счет побед. Причем не столько златом и серебром, сколько потребным для служилого человека снаряжением, выдаваемым в долг за службу. Но это временные, экстренные меры. Так быть не должно. Все воинство должно осесть на земле, заниматься управлением хозяйства и наведением порядка. Получать доход, налаживать дело и платить налог, или наоборот получать жалование.

Когда солнце уже совсем закатилось за лес и стремительно подступала ночь, я отправился отдыхать.

Вестовые разосланы, караулы усиленные расставлены. Войско у Великих Лук скоро узнает о победе. Конечно, можно вернуться и показать тамошним сидельцам Лисовского. Только это потеря времени. Мне нужно войти в Холм, выйти к Новгороду, наладить связь, переговорить, склонить на свою сторону. А потом разобраться окончательно со Псковом. Примерить их, выбить дурь с этой Рес-публицией.

С этими мыслями я приготовился спать.

Костер в нашем малом лагере, окруженным становищем людей из сотни Якова, а потом уже и всем войском, горел. Ванька возился неспешно, готовил какую-то снедь, чтобы поутру нам было что поесть перед тем, как двинуться в путь. Богдан дремал, а Пантелей, заступивший, как уже повелось на ночной пост, смотрел по сторонам.

Все войско готовилось ко сну, немного нервно. Все же колдуна и безбожника сегодня побили. Прошлой ночью он принес нам в лагерь войну. Ночью биться пришлось, тяжело и страшно. Колоть и жечь. Вместо сна отражать удары, а потом еще тушить пожар. Работать с ранеными, своими и чужими, а также пленными. Разгребать их имущество. А приличной части людей идти в погоню. И снова все по кругу. Благо битвы почти не было и потерь. Враг сам решил сдаться, хотя и весьма необычно.

Сегодня все могло повториться, а люди сильно устали. Каждый понимал это. А еще в душах всех зрела некая опасность пришествия чего-то неведомого. Все же Лисовский построил себе мощный авторитет, выдавая себя за колдуна. И народ этого времени он, как и войско, богобоязненный и живет в мире полном всего того, что в моем двадцатом и начале двадцать первого, развенчано.

Хотя… У нас своей ерунды хватает с Кашпировскими, Чумаками, сектами. Но… Все же попроще с делами мистического характера. Целую армию запугать так, как провернул Лисовский, на мой взгляд невозможно.

Я все же надеялся, что не произойдет ничего такого. Нападения, диверсии или простой человеческой дурости, которую посчитают за невероятное события.

Нет вокруг кроме нас какой-то еще силы. Только мы одни стоим лагерем на десятки верст. Дозоры наши прикрывают так, что не подобраться кому-то более-менее крупному. Просочиться пара десятков только может. Больше уже нужно очень потрудиться.

От костров поднимался к небу дым. Служилые люди готовились к ночлегу. То здесь, то там, слышались тихие походные и казацкие песни. Я не очень разбирал слова, все же те, которые знал я и которые, пускай даже из истории пришедшие, сложились уже в девятнадцатом веке и позднее. Но, общая напевность, грусть протяжной мелодии узнавалась. Правда ни о каких музыкальных инструментах речи быть не могло. Гусли и гудок в походе ночью у костра, не доставали. Барабаны и сигнальные горны и подавно.

Войско замирало в ожидании.

Я привел себя в порядок с помощью Ваньки и нагретой им воды. Смысл грязь, кровь, пот. Освежился одним словом, и был этому несказанно рад. Все мне в этом времени стало привычно, но вот отсутствие возможности помыться в ванной или под душем хотя бы раз в неделю, угнетало. Баня да, отлично. Но чтобы ее истопить, это ее найти надо. А в лесах нет такой роскоши.

Сменил одежду. Переговорив недолго со своими самыми близкими людьми, разоблачился и отправился спать. Провалился почти сразу.

И снилось мне странное.

Морок темный, в который попал я, сковал сердце холодом.

Вокруг ночь,деревья до небес, лес злой, нехоженый, дремучий. Звери глазами своими из мрака смотрят. Тенями блуждают где-то рядом. Но не видать никого, только стволы деревьев, подлесок и будто дымка, марь, пелена стелется. И холод, страшный холод, до костей пробирающий.

И вроде бы я в этом лесу, а не кто-то иной, как во снах порой бывает. Не со стороны смотришь, а сам участвуешь. Малый мальчишка еще совсем. Может лет семь, может десять, не понятно. Замер и не знаю куда идти. А выбираться надо, чувствую, что если не уйду, пропаду в ночи непроглядной, останусь здесь.

Смотрю по сторонам и вижу вроде как тропа. Между деревьев и свет там алый какой-то, словно костер.

Движение. Конь проехал, а на нем диво дивное всадник, что будто сам алым пламенем горит. Я за ним двинулся. По крайней мере хоть что-то видно. Но унесся он. А следом, вновь там же на тропе, всадник уже белый летит, торопится.

Понесли ноги за ним.

Направился я туда и как-то само собой, как во снах это бывает, перенесся будто на крыльях в три прыжка. Черный всадник через реку по мосту идет. Мосток из веток сложен, тонких таких, и запах от них странный идет.

А внизу не река а пропасть, мраком полнится.

Моргнул, и в лесу на иной стороне замер. Шаг шагнул и уже в другом месте. Дальше от моста, в самом центре черной чащи. И всадников тех нет уже рядом. Ушли куда-то.

Но не один я здесь, чувствую, озираюсь.

Вонь ударила в ноздри. Удушливый смрад жженой плоти и невероятный, отвратительный, тошнотворный дух разрытой могилы. Глаза заслезились аж, но я не закрывал, смотрел, руками оружие искал. Что угодно. Палку, жердь, камень.

Может и не поможет, но без боя не дамся.

Светит месяц, острый, но яркий. Звезды на небе горят и кое-что стало видно.

Опушка, за спиной непролазная чаща, деревья до черного неба стеной, и там тени ходят, бродят, пугают. А дальше, передо мной холм, лысый совершенно серый, словно пеплом покрытый и белые кости, черепа торчат из него. Много — сотни, тысячи их. И лестница о тринадцати ступеней выложена наверх. А там камни, словно зубы приземистые стоят. А может и не камни это вовсе, а клыки, костяки огромного чудовища, бивни мамонта или еще более древних, когда-то неведомо давно живущих на земле гигантов.

И там, там выше в самой темноте, под лунным светом, танцует будто кто-то.

Вдох, морозный воздух обжигает легкие. Выдох, облако пара вырывается и, кажется, что инеем оседает, падает к земле. Сколько? Минус двадцать? Или все пятьдесят? Или… Здесь вообще нет тепла?

Движение. Точно. Танец.

Старуха согбенная со смоляными волосами в черном платье от шеи до пола. Ломается, изгибается в неестественных позах, там наверху двигается. Развернулась, глянула и я обомлел. Глаза ее подобно провалам в бездну глядят на меня, совсем юного мальчишку, у которого из оружия под рукой ни сабли, ни пистоля или мушкета. Ничего нет в руках, только в душе сила, и сердце пока стучит, разгоняя кровь. По такому холоду надолго ли?

И нет войска за мной никакого. Никого вокруг кроме ее и меня. Один я в лесу. Хотя… Может и не одни мы? Вроде бы движения вижу.

Сцепил зубы, сделал шаг.

Это мой сон! Я здесь решать буду чего бояться, а чего нет. И пусть меня она боится. Это все наваждение и усталость! Все это лишь морок. Поговорил на свою голову с Лисовским, и на тебе. Но почему, почему так холодно, так отчетливо все видно? Отчего я чувствую запахи и вижу все, будто своими глазами.

Провел рукой по стволу крайнего дерева и ощутил кору. Она шероховатостью своей прошлась по пальцам. А земля, земля под ногами. Я топнул и ощутил ее.

Морок!

Уставилась она на меня, а я тем временем приметил, что подле холма этого, у подножия, лежат два огромных волка с серыми шкурами. Свет месяца играл на них и серебрил. То ли спали звери, то ли просто замерли. Неподвижны, но могучи они были.

И вороны!

Вмиг взлетели с деревьев, что окружали холм, и невероятный шум подняли гомоном своим каркающим. Вились словно туча над головой. Много, так много, что даже месяц частично закрыли своими крыльями.

— Пришел! — Услышал я через этот шум ее крик. — Явился!

— Иди и не бойся. — Это уже слышалось из-за спины.

Я точно знал, что за спиной моей стоит тот самый медведь. Тот, которого я у священного ручья у Дона видел. Только говорил он голосом одного из старцев Задонского монастыря.

— Иди. Ты все верно сказал. Все верно о том, что все мы бродим во тьме. Но также все мы ищем дорогу к свету. И даже в самой темной ночи, в самом непроглядном мраке, найдется крупица пламени, света, тепла. Иди! Господь с тобой! Мы с тобой.

— А мы, это кто? — Удивился я, ведь был уверен, что медведь стоит за спиной моей один. И помимо бога некому меня здесь защитить. Только я, моя сила и вера в победу.

— Мы. — Казалось он усмехнулся. — Это все, кто шел этой дорогой. Кто не убоялся тьмы и смерти. Кто двинулся в путь и вышел к свету. Обрел истину. Иди и сердцем твоим путь освети.

Казалось некая сила толкнула меня вперед.

Я двинулся, а она передо мной, там наверху, продолжила свой безумный танец. Дергалась, кружилась и извивалась. Менялась с каждым движением.

Но уже не страшно мне было. Словно не к черному холму я пришел, где только смерть танцует и силы ее, а домой к себе вернулся. И волки, казалось, знакомы. И вороны, это просто птицы. Так же, как когда я говорил с Лисовским. Уверенность, сила, спокойствие.

Шаг! Второй!

Поднимался на холм и видел, что лик девы, пляшущей под кривым месяцем, меняется. Казалось мне, идущему по ступеням из белых костяков, что он так низко висит, захоти и рукой коснешься. А она действительно преображалась. Все отчетливее и отчетливее. Седьмая ступень. Девятая.

Из ужасающей мертвой колдуньи становится хозяйка этого места прекрасной женщиной.

Тринадцатая!

Поднялся я, замер между кривых зубьев, камней или костяков так и не понял до конца. Уставился на костер, что горел под ногами танцующей. Во мраке бушевало пламя, от которого не шел свет. Черные всполохи, перетекающее нечто, подобное огню, смоле, нефти и кости под языками его, как топливо. Черепа, чьи глаза смотрели на меня.

Но страха не было. Только решимость.

Вороны затихли. Расселись по ветвям и смотрели на нас. Даже крыльями не хлопал никто. Лес замер. Волки завыли громко, протяжно, но сразу же быстро оборвался их протяжный клич.

И тут с неба крупными хлопьями посыпал снег, стало еще холоднее. А ветер, что вроде бы дул до сих пор и трепал ее расплетенные волосы, стих. Замолкло все, и она застыла, будто статуя в самой неестественной изломанной позе.

Так могут только мертвые. Живому не дано, я знал это точно, но вот откуда?

— Ты пришел. Не убоялся. — Улыбнулась она ужасающей улыбкой, рассекающей кукольное милое, неестественное, неживое, холодное лицо. — Знай же, что за самой темной ночью идет рассвет. За самым холодным месяцем придет весна. Как за жизнью смерть, так и за смертью жизнь. Одно без другого невозможно. — Поза ее изменилась. Она встала, уставилась на меня своими неестественно широкими глазами. — А за Смутой, кровью, смертью и болью… Ты знаешь, Игорь, что придет. Иди же. Это твоя земля! Ты вправе. Я отдаю ее тебе всю, от моря белого до моря черного. И кровью русской политые поля дадут славный урожай. Отныне и навек. Это! Твоя! Земля!

Ответить я ничего не успел, ощутил невероятный жар в груди. Дернулся было, чтобы отпрянуть от разгорающегося, разрастающегося черного пламени. В глазах помутилось, и с хриплым вздохом я проснулся в полнейшей тишине.

Не было страха, не было злости. Не было холодного пота. Я чувствовал себя невероятно отдохнувшим, хотя снаружи было еще темно. И только волчий вой напоминал мне об этом чудном сне.

А ведь и правда — это моя земля!