Глава 21

Сон как рукой сняло.

Не было страха, какого-то тяжелого послевкусия после необычного, очень реалистичного и глубокого сна. Несмотря на увиденное, весьма чудное и пугающее, на душе было как-то легко. Словно камень сняли с души, раздумья излишние ушли в сторону и вся эта мистическая ерунда с Лисовским откатилась назад.

Выбрался из палатки.

Солнца еще не было. Ветра тоже. Тишина, звуки еще не проснувшегося военного лагеря, фырканье коней, поскрипывание деревьев. Запах дыма от костров и легкий туман. Река — то недалеко, и от нее поднималось это марево, но далеко в лес оно не проникало, стелилось там близ болотистой поймы. А мы, мы стояли выше по холму. Чуть сбоку от самой его пологой вершины, где вчера разыгралась битва одних лисовчиков против других.

— Доброго… Государь. — Пантелей смотрел устало. — Надо бы Богдана будить, а я подремлю.

Удивительно, как он мог спать урывками до ночи и примерно так же после. Этого хватало богатырю моему и на день и на дежурство ночью.

Махнул ему рукой, мол действуй.

Вокруг сотня Якова, почти все спят. Несколько караульных только бодрствуют. Кто-то за кострами следит, кто-то по сторонам смотрит, поглядывает, примечает. Абдуллы не видно, еще не вернулся.

Я решил сам пройтись по лагерю.

Дождался пока Пантелей растолкает казака моего и Ваньку. Первый быстро пришел в себя и изготовился к службе. Ну а второй, утомленно постанывая, поплелся заниматься завтраком.

— Пройдемся до пленных. — Проговорил я.

Богдан посмотрел на меня, кивнул.

— Куда ты, туда и мы. Я то есть. Пантелей — то за ночь совсем скис.

— Еще бы. — Улыбнулся ему. — Он какую ночь караулит.

— Крепкий он. Прямо богатырь из былин, что мне батька еще по детству рассказывал несколько. Уже и не упомню что. Но точно такой.

— Да. — Ответил коротко.

Мы шли через только-только начавшийся пробуждаться лагерь. Еще не было общей побудки, не гудели горны. Но дежурившие у костров люди исправно топили и занимались приготовлением еды, чтобы проснувшееся воинство сразу же могло поесть и отправиться в путь. Еще один переход. И по идее до Холма мы должны наконец-то добраться.

А там поглядим как нас встретят.

Идти было недалеко. Метров сто где-то через лагерь, может сто пятьдесят. Центральная часть холма была оборудована под могилы. Там, где стоял враг, его и закапывали, а пленных свели пониже, к обозу. Там и охранять проще, особенно в первую ночь, когда желание удрать у многих имеется. Хотя они сдались сами, и справедливости ради, пока что никого из них не казнили. А сражайся они,погибли бы многие, почти все.

Люди при виде меня подскакивали, кланялись, пропускали дальше.

Дозорный из охраны пленников окликнул, как и положено, но поняв кто идет, вытянулся по стойке смирно. Подошел к нему, окинул взором. Совсем еще юный мальчишка, утомленный, клюющий носом.

— Государь мой. — Склонился он низко.

— Как ночь прошла, боец? Как эти? — Я кивнул в сторону нескольких сотен пленных людей.

— Да как? Спокойно. Вполне. — Он улыбнулся. — Так, было пару… Лисовского за ночь два раза прирезать пытались. Но мы отбили.

— Прирезать? — Голос мой прозвучал удивленно, но я понимал. А чего тут удивляться. Он не только чужим зло чинил. Своим от него тоже доставалось. У кого-то казнили друга и сослуживца, у кого-то погиб родич. Да и плетей от самых близких людей Юзефа получал, скорее всего, каждый.

— Да, государь мой. Придушить хотели. Одни сами, а одни наших подговаривали. Кончить упыря этого.

— И чего?

— Да чего? Ты сказал, жить должен. Вот и… Первых мы где-то в районе полуночи словили. Носы им свернули, троим. Как ты велел, зла больше не чинили, хотя… — Он помялся. — Была мысль живьем в землю за такое зарыть, с трупами.

М-да. Жестокость этого времени до сих пор поражала меня.

— Но… Десятник сказал, что не богоугодно и прогневаешься ты.

— Это верно он сказал. — Улыбнулся парню.

Тот вновь поклонился, замолчал.

— А что вторые?

— Да там двое было. Богато одетые, шляхтичи. Говорили нашему одному, чтобы он в карауле Лисовского пырнул и всех дел. Так тот их выслушал, расспросил что да как. Они ему злато сулили…

— Злато?

— Да, говорят в Холме у них есть казна, малая. И у каждого там где-то что-то припрятано. С собой — то возить тяжело.

— Вот как. — Это было уже интересно. Раздобыть еще дополнительных ресурсов было бы отлично.

— Он все вызнал, а потом оплеух за слова гадкие раздал. Сказал, что как утро будет к тебе, государь, на доклад проситься станет. На поклон, чтобы доложить.

— Ну вот он я, сам пришел. — Хмыкнул. — Веди. А потом на Лисовского гляну. Кстати, в себя он пришел?

— Не ведаю. Он без сознания был. Вроде просыпался. Но… ночь же. — Растерянно пожал плечами дозорный.

— Веди.

Буквально шагов пятнадцать-двадцать. Здесь начинались возы, у которых как раз и сидели все эти пленные. Лисовский вообще был помещен в отдельный воз, правда я бы с удовольствием поместил его в клетку, только вот не было такой в воинстве. Может в Холм доберемся и там что-то найдется. Все те же кандалы на него надели. Это было лучше пут, мешающих кровотечению. Но железных оков на всех, конечно, ни у нас, ни в трофеях не было. Можно что-то тоже в ближайшем городе поискать. А то все пленные у нас лишатся такими темпами конечностей от застоя крови.

В лагере начался подъем. Все поняли, сам государь пришел, нужно встречать.

Пробуждались, кланялись, снаряжались. Я быстро прекратил излишнее действо. Людям надо отдыхать, а мне нужен только один, тот кому хотели золото передать.

Он подбежал, поклонился. Казалось знал я этого бойца. Где-то мы с ним встречались. Точно. Господи. Он оказывается при обозе с нами путешествовал и воевал. Не из сотни Якова, конечно. Туда дорога этому парню была закрыта. Дурашливый, малость глуповатый, но оказалось на злато не падкий.

И имя чудное. Как же его… Борщ. Точно.

— Государь! — Выполз из-под воза. Глаза расширились. — Государь. — Выпалил он, припал на колено одно, замер. — Я это, я же от самого Ельца-то. Как там вы меня. Так-то я с войском. И под Серпуховым я нашим помогал, и на поле — то, когда с ляхами сечь была. Я… Я… — Он запыхался.

— Здравствуй, Борщ. — Улыбнулся я. На самом деле видны были в этом человеке некоторые изменения. От совершенно придурковатого и чудного стал он действительно достойным. Может не лучшим в сотне, но и не чудаком, над которым иные посмеиваются.

— Государь… — Воззрился на меня, слезы потекли из глаз. — Ты имя мое… Запомнили.

Пал ниц, забубнил что-то.

— Борщ. Помню, как не помнить. Я же тебя допрашивал, сам.

— И этот момент жизни своей я как благословение воспринял. С него — то все и меняться стало.

— Давай о деле. Поднимись.

— Да как можно то, государь. Где ты, там наверху, и где я, раб твой богобоязненный.

— Борщ. Время дорого. Давай по существу. Что, как, кто и зачем?

Он малость еще повалялся, но собрался с силами, поднялся, смотрел в землю, плечи свел, вид его был совершенно раболепный, согбенный.

— Значится с чего, государь?

— С вечера. Кто тебя просил за Лисовского, как все вышло?

— А. Так это. Получается как. Его тут несколько человек придушить хотели. Мечтали прямо. Я слышал все. Но там не моя смена была, не мой караул. У нас же тут все, как еще Григорий Неуступыч наладил, мы так все и служим. Еще до Серпухова все как встало, так и стоит.

— Давай по существу, короче. Освободить никто не хотел?

— А. Да. Так вот. Освободить-то, это нет. Это точно нет. На него все дюже злые. — Борщ перекрестился. — Дюже до одури. Смотрят на воз, где он, плюются, ругаются, а паны эти ясновельможные на своем шипят, проклятья свои змеиные все приговаривают.

Многословие этого человека начинало раздражать, но видимо иначе он не умел доносить мысли. При нашей первой встрече тоже было сложно по существу из него информацию вытащить.

— Дальше.

Он дернулся, видимо почувствовал раздражение в тоне.

— Придушить — то сами многие хотели, сговаривались. Но наши — то прознали и самых ретивых побили. А остальные поутихли живо. Когда нос сломать могут, не особо-то рисковать ради такого дела хочется. Отомстить — то каждый хочет, только чужими руками.

А Борщ за эти месяцы еще и поумнел прилично. Подметил это и удивился. Наука воинская, дисциплина и контроль со стороны сотоварищей, произвели невероятно положительный результат.

— Так, а в твою смену чего?

— В мою — то совсем иное было. Это уже после полуночи, точно после нее. Смениться я должен был, готовился, ну и тут один пан меня подозвал, до смены значит. Попить попросил. Ну я — то человек христолюбивый, как христианину не помочь, хоть и шляхецкая собака, но все же людь, а не черт какой. — Он кашлянул, помялся. — Принес попить, значит, а он и говорит. Тут еще есть двое, кто до тебя разговор имеют. Дворянином называл, льстил. Но я — то… Я — то ученый. Нам же всем еще сам Григорий Неуступыч пояснял. Коли ложь тебе пленный говорит, сладкими устами своими приукрашивает, то… Нож тебе в спину вогнать хочет. А мне там ножа точно не надобно. Никак.

— Что те двое? — Прервал я его измышления, направил в верное русло.

— А, да что? Дошел до них. Поговорил. Так говорят. Лисовский падаль такая, детей убивал. Кровь пивал и самому черту… — Борщ перекрестился. — Говорить — то такое, как язык только повернулся. Но то не мои слова, то слова шляхтичей проклятых, государь. В общем, они — то это, на него много зла наговорили. Я им в ответ. Так — то оно так, а мне — то чего с этого. Ну и они про злато. А я -то понимаю. — Он хитро зыркнул на меня, осмелился все же поднять глаза. — Они в кандалах, откуда монеты у них. Коли без сапог сами сидят.

— Много предлагали?

— Целый клад.

— Сбежать хотели?

— Да. Хотели чтоб я Лисовскому кровь пустил. По горлу его ножом полоснул и шум поднял. А они — то утекут в ночь.

— И что ты?

— Я повыспросил, поторговался, как на базаре. Сошлись мы на десяти червонцах. Ну а потом я пошел и доложился десятнику, стало быть, что мол так и так. Он послушать пришел, а я снова к ним, говорю. Ну, мало, надо еще. Мы еще торговаться. И все они опять повторяют, что перво наперво Лисовскому горло перерезать ибо он упырь, черт и душегуб проклятый.

— И чего?

— Ну тут — то мои и десятник как выскочат. Раздали им оплеух. Успокоили. Связали. Ну, а поутру к тебе с докладом — то. Десятник сказал, раз ты с ними все это начал, то и иди Борщ, коли не боишься. Иди на поклон. Может царь тебя помнит. Я — то им про встречу то нашу… Ты не гневись, государь, но рассказывал я. Как мы. Что вы меня — то. И я… Все как и было. Приукрасил правда… — Он шмыгнул носом и сжался еще сильнее. — Малость. Только в том, что сразу увидел в тебе царя нашего, государя. Я — то тогда. — Он совсем тихо заговорил. — Тогда со страху — то. А нынче, когда понял за что и ради чего. Почему и с товарищами бок о бок. Оно — то. И не страшно вовсе.

— Благодарю за службу. — Улыбнулся я. — Как проснутся, этих панов допросить, про золото все вызнать. И как в Холм прибудем, все добыть. Головой отвечаешь, Борщ.

Он дернулся, вскинулся. Глаза круглые, взгляд собранный, хотя и глупый прилично.

— Я. Головой! Пред тобой, государь. Ты… Ты доверишь мне дело такое?.. Как, как же? Я же Борщ, банщик. Простой человек служилый, не десятник даже.

— Доверю. — Я был уверен, что с таким делом он справится.

— Да я… Я этих ляхов. — Он вскинул кулак, посмотрел на него. — Все сделаю. Землю есть буду.

— Землю не надо. — Я хлопнул его по плечу и он замер, казалось, в благоговейном трепете.

— Все сделаю. Государь.

Поговорили мы еще немного. Лагерь вокруг уже просыпался. Загудели рога, ударили барабаны. Подъем. Ну что же, нужно еще с Лисовским поговорить, парой слов перекинуться. И выдвигаться.

Подошел к его телеге. Он лежал там недвижимо. Смотрящие, которых было двое, вытянулись по стойке смирно.

— Жив?

— Да, государь. — Отчеканил один из них. — Дышит. Мы это… — Глаза опустил. — Мы язык не резали пока. Уж больно крови много из руки вышло. Не генвись государь. Но ты сказал, что жить должен. А я зык. Отсечем, так вообще истечет. Мы ему, если что сразу кляп в рот.

Я задумался. Ладно. Пока так. может даже лучше, что ослушались приказа. Проявили, так сказать, инициативу.

— Просыпался, в себя приходил? — Спросил после кратких раздумий.

Он пожал плечами.

Я подошел к самому обозу, залез повыше, уставился на лежащего на соломе, накрытого шкурой, Лисовского. Ему вчера совсем недобро отсекли руку. Я отсек своими руками в бою. Потом рану прижгли. А до этого несколько малых порезов и приличное число шишек, ссадин, синяков на теле было.

— Что, жив, ясновельможный? — Проговорил громко, без какого-то злорадства. Обычным тоном. — Как ты?

Он дернулся еле-еле, но виду не подавал что проснулся. Не ворочался, лежал словно притаился, даже дыхание пытался держать в том же ритме. Но я понимал, не спит.

— Как ночь прошла, ясновельможный? Рука болит? — Знал, что болит. Еще бы ей не болеть. Без привычных мне современных обезболивающих, мучиться ему болями долго, очень долго. А еще бывают страшные, непонятные фантомные боли. Рассказывал мне один калека на полном серьезе, что по ночам чувствует, как рука его, оставленная на поле боя, отсеченная осколком, болит. И снится ему, видится, чувствуется, будто черви рядом с ней ползают в земле. То болью, то холодом, то землей. Все ощущал. И с момента потери уже больше двух лет прошло на момент нашей встречи. А здесь психика расшатанная странными мистическими мыслями.

— Видишь, Лисовский. Не пришли твои волки и вороны не налетели. А все почему? Как мыслишь?

Все же он открыл глаза, ощерился, уставился на меня зло.

— На третий день. — Процедил он тихо, тяжело ему давались слова. — И на седьмой.

— Нет. — Покачал я головой, смотря ему в глаза. — Не будет ничего. Нет силы никакой у тебя. И баба лесная твоя, Яга, не придет. Не спасет. Даже если… Если предположить, что ты какую-то колдунью видел когда-то в наших лесах, что вполне может быть…– Я выдержал паузу, но по глазам казалось мне все отчетливее, что всю эту мистику он выдумал сам. Где-то услышал, что-то придумал и постепенно уверовал в выдуманное самолично. Создал сам свой культ. Окружил его кровавыми жертвами, последователями. Смешал воинское послушание и дисциплину и ужасы кровавого служения безумной цели.

А была ли она цель?

— Зачем все это? Зачем, ясновельможный?

Он уперся в меня взглядом.

— Ты… Ты не поймешь. — Тихо, шепотом отвечал. — Никто не понимает. Только она и я.

— Ты же шляхтич, у тебя все было. Ты был рыцарем. Жена, дети, родовое имение, почет и служащие люди.

Он дернул головой, но видимо каждое движение доставляло ему боль. И не мудрено.

— Я видел ее. Там где льется кровь. Там где ложится снег. — Вновь шептал, а глазах его загоралось безумие. — Там сила ее. Большая сила.

— Понятно. Ладно Александр Юзеф. Ты мой пленник. Помереть я тебе не дам. Жить будешь. Лекаря приставлю. Жить и быть свидетельством моей победы. — Улыбнулся. — Живи. Радуйся. Думай.

— Она придет за мной.

— Нет. — Я понизил голос до шепота. — Мы с ней договорились.

Взгляд его стал размытым, нечетким. Что-то забубнил себе под нос на латыни. То ли речитатив какой из трактата древнего, то ли слова из библии. Живой, говорить — то больше нам не о чем. Смысла никакого.

Я распорядился про лекаря и про охрану. Раз были те, кто желал его убить, то защитить такого человека до поры необходимо. Должны увидеть и в Новгороде и во Пскове и в псковском войске, поражение Лисовского. Увидеть и признать. Это будет надломом всей их воинской мощи.

Войско собиралось, строилось для похода. Авангард выдвинулся ощутимо раньше, чем собрались в путь основные силы.

Раздав последние приказы и разослав вестовых, я вскочил в седло и мы пошли к Холму. Все такая же местность болотистая. Воды много, сырость приличная. Река по левую руку то вблизи, то чуть дальше, а окрест нехоженный, бескрайний лес и изредка какие-то землянки заброшенные, домишки покинутые попадались. Может там, дальше от дороги, имелись какие-то охотничьи заимки, дозоры изредка сообщали о найденных. Но людей тут нигде не было. Все разбежались. Пока Смута, задача выжить. Поэтому тем, кто привык жить в лесах и кормиться с них, смысла строить общение и торговлю с внешним миром не было никакого

Примерно чуть за полдень примчался вестовой. Утомленный и малость удивленный.

— Что за вести ты принес, человек мой служилый?

— Из Холма. Запустение там. Дай бог десять семей. Разор. Войско, если и было,все ушло или разбежалось.