Мидори появилась во дворе так же бесшумно, как появлялась всегда — будто соткалась из вечернего света, что косыми полосами падал сквозь ветви сакуры. Она не сказала ничего, просто остановилась рядом с крыльцом, чуть склонив голову, и подождала, пока Дмитрий поднимет на неё глаза. В её взгляде не было ни жалости, ни любопытства — только спокойное, почти материнское терпение человека, который повидал достаточно горя, чтобы научиться не торопить чужую боль. Она протянула руку, показывая, что ему нужно идти за ней, и Дмитрий, кряхтя, поднялся с настила, чувствуя, как тело отзывается тупой, разлитой по всем суставам болью. Хижина, в которую она его привела, оказалась маленькой, в одну комнату, с очагом посредине, выложенным закопчёнными камнями, и с тонким дымоходом, уходившим в прореху на крыше. Пахло золой, сухими травами и чем-то ещё — старым деревом, впитавшим за десятилетия тысячи запахов готовящейся пищи. У стены лежал свёрнутый тюфяк, набитый соломой, и сложенное одеяло из грубой, но чистой ткани. Мидори указала на угол, потом на циновку, потом изобразила руками, как спят — приложила ладони к щеке и закрыла глаза. Дмитрий кивнул. Понятно без слов. Здесь будет его место. Она оставила его одного ненадолго, вернулась с глиняной миской, в которой дымилась похлёбка из риса с какими-то кореньями, и пучком тех же зелёных листьев, что он уже видел в уборной. Поставила перед ним, села напротив на пятки, аккуратно расправив подол кимоно, и стала смотреть, как он ест — не навязчиво, а просто присутствуя, будто это и был весь смысл её заботы: накормить, согреть, не оставить одного в первую ночь на чужой земле. Дмитрий ел медленно, обжигая язык, и вдруг почувствовал, как к горлу подступает что-то горячее, незваное. Он отставил миску, закрыл лицо руками и заплакал — тихо, без всхлипов, просто слёзы текли сквозь пальцы, и плечи мелко вздрагивали. Мидори не отвернулась и не смутилась. Она придвинулась чуть ближе, положила тёплую, шершавую ладонь ему на спину и оставила её там, не гладя, не похлопывая — просто держала, как держат рукой что-то, что грозит рассыпаться. Так они и сидели какое-то время в полумраке хижины, в свете единственной масляной плошки, и единственными звуками были потрескивание фитиля да далёкий, неумолчный шум океана за стенами. Ночью ему не спалось. Тюфяк был жёстким, непривычным, пах сухой травой и чужим домом, а в голове крутилось одно и то же: лица Елены, Леры, Ани, то облако с цветными всполохами, удар о воду, темнота. Он лежал, глядя в дымоход, через который виднелся клочок звёздного неба — звёзды здесь были другими, ярче, гуще, не приглушёнными электрическим заревом городов, которых ещё не существовало. Он подумал, что где-то там, наверху, идёт время другое, чем здесь, на этой циновке, и от этой мысли голова снова пошла кругом, и он усилием воли заставил себя думать о другом — о завтрашнем дне, о том, что нужно будет показать, на что он способен, потому что от этого, кажется, теперь зависела сама его жизнь. Утро началось задолго до рассвета. Мидори разбудила его лёгким прикосновением к плечу, протянула миску с холодным рисом, оставшимся с вечера, и кружку тёплой, чуть подсоленной воды. За стенами хижины деревня уже просыпалась: слышались голоса, скрип колодезного ворота, мерные удары — кто-то рубил хворост. Дмитрий вышел во двор, поёживаясь от утренней сырости, сходил по малой нужде в туалет, по возвращению увидел того самого старика, что приводил его к самураям( старосту деревни). Старик молча кивнул ему, поманил рукой и повёл через поселения — мимо рисовых полей, где уже копошились согбенные фигуры, мимо плетёных изгородей, к длинному дощатому навесу на краю деревни, под которым свалены были брёвна, доски, обрезки бамбука и ворох примитивных инструментов: тёсла, пилы с грубыми, неровными зубьями, молотки на деревянных рукоятках, потемневших от пота многих рук. Но здесь не было ни удобных ножовок с пистолетными рукоятками, к которым он привык. Местная японская пила, называемая «нокогири», работала совершенно иначе, чем европейские аналоги, — её зубья были направлены внутрь, и она пилила дерево не «от себя», при нажатии, а исключительно «на себя», что требовало совсем других движений, непривычного баланса и иного распределения сил в мышцах спины и плеч. Местный топор, который крестьяне звали «оно», больше напоминал массивное длинное долото или зубило, насаженное на длинную, абсолютно прямую деревянную рукоять, лишённую привычного Дмитрию анатомического изгиба для хвата. Тут же лежало странное тесло, называемое «тха», — инструмент для грубого выравнивания поверхностей брёвен, похожий на небольшую мотыгу с остро заточенным поперечным лезвием. Под навесом уже стояли двое мужчин, — при виде Дмитрия один из них что-то сказал другому, тихо, с явной насмешкой, кивнув на его непривычную для здешних мест фигуру. Дмитрий сделал вид, что не заметил, хотя что-то внутри сжалось — он понял, что его будут проверять, и проверять жёстко, без скидок на чужую беду, хотя они и понятия не имели об этом. Старик протянул ему тесло — с лезвием, заточенным неровно, явно вручную, на простом точильном камне, — и указал на разрезанное надвое бревно, лежавшее поперёк двух чурбаков. Потом изобразил руками, что нужно сделать: ровную доску, такую же, как лежащая рядом, явно образцовая, с гладкой, отполированной поверхностью. Дмитрий взял инструмент в руки и сразу почувствовал — вес другой, баланс другой, не похож ни на один инструмент, каким он пользовался дома. Несколько секунд просто держал его, взвешивая, чувствуя, как дерево рукояти отзывается под пальцами, как лезвие просит определённого угла, определённого замаха. Он вспомнил слова деда: дерево живое, с ним не воюют, с ним разговаривают. Здесь, наверное, то же самое было верно и для инструмента — чужого, незнакомого, но всё же подчиняющегося тем же законам дерева и стали, что и любой другой на свете. Он сделал первый замах — осторожный, пробный, — и щепка отлетела в сторону неровно, криво. Мужчины под навесом переглянулись, один хмыкнул. Дмитрий стиснул зубы, выдохнул, как учил его когда-то отец, и сделал второй удар — увереннее, рассчитав угол. На этот раз щепка легла ровно, длинной, тонкой стружкой, почти такой же, какие он привык снимать у себя в мастерской. Он работал долго, не поднимая головы, забыв про боль в мышцах, про ссадины на ладонях, про всё, что осталось за пределами этого бревна и этого тесла. Постепенно вокруг собралось ещё несколько человек — крестьяне, проходившие мимо, останавливались, смотрели, перешёптывались. К полудню перед ним лежала доска — не идеальная, далеко не та чистота, к которой он привык дома, с непривычным инструментом и без рубанка, но ровная, гладкая на ощупь, без перекоса волокон. Старик взял её в руки, провёл по поверхности заскорузлой ладонью, поднёс ближе к глазам, посмотрел на просвет, проверяя ровность. Потом повернулся к остальным и что-то сказал — коротко, без выражения, но мужчины, до этого посмеивавшиеся, замолчали и посмотрели на Дмитрия уже иначе. Не как на диковину, выброшенную морем, а как на человека какой что-то умеет делать руками. Дмитрий выпрямился, чувствуя, как ноет спина. Он не знал, сколько ему теперь предстоит здесь прожить — день, год, всю оставшуюся жизнь. Он не знал, увидит ли когда-нибудь всех кого он знал…потом посмотрел на солнце, поднимавшееся над дальними холмами, на лепестки сакуры, осыпавшиеся на свежую щепу у его ног, и впервые за два дня позволил себе подумать не о прошлом, а о следующем дне. Следующим заданием стало от старосты, какой жестом — резкими рубящими движениями своих худых рук указал на самое кривое и сучковатое сосновое бревно — приказав Дмитрию обтесать его до состояния ровного четырёх угольного строительного бруса. Это было жёсткое, целенаправленное испытание его мастерства, и старик, не собираясь уходить, сел на корточки у стены хижины, скрестил руки на груди и приготовился внимательно наблюдать за каждым движением чужака. Дмитрий глубоко вздохнул, стараясь унять внутреннюю дрожь в коленях. Скорректировал хват рук, расставил ноги шире для устойчивости и начал наносить удары методично, ритмично, постепенно приноравливаясь к ходу волокон японского кедра и весу тесла. Дерево поддалось опытному мастеру, и из-под неуклюжих на первый взгляд ударов на месте кривого ствола начала проступать безупречно ровная, плоская грань будущего строительного бруса. Староста подался вперёд, его узкие глаза расширились, подошёл ближе и перевёл взгляд на срез. Старик провёл своей мозолистой, грязной ладонью по свежему срезу, сделанному Дмитрием, и замер, ведь поверхность дерева была невероятно гладкой, словно её обработали современным электрическим фуганком. Старик удовлетворённо цыкнул языком, покачал головой, посмотрел на Дмитрия снизу вверх с явным новым уважением и коротко, веско кивнул своим мыслям. Испытание было успешно пройдено, и теперь стало ясно, что этот пришлый гайдзин действительно умеет работать с деревом. Дмитрий был мокрым от пота, влажность воздуха здесь была выше, чем он привык дома. Ему принесли миску так называемого мисо-супа. В нём плавали сезонные овощи: редька дайкон, репа, листья горчицы, лук, и кусочки тофу( соевый творог). Суп был жидким—Дмитрий привыкший к наваристой еде чувствовал, что не наедается этим, хотя со временем понял, что данный суп помогает насыщению, хоть и не сразу это ощущал. Кроме этого к обеду были соленья — маринованный дайкон, огурцы, баклажаны. Кроме этого было несколько некрупных варёных рыбин, какие пахли морской тиной и на вкус были пресными без соли. Чтобы запить это всё в глиняном кувшинчика была простая вода. Уже ближе к ночи, когда Дмитрий сидел под навесом своего жилища, Мидори на деревянном подносе принесла ему большую миску риса смешанного с ячменём( чистый, белый рис был роскошью); — снова мисо-суп с дайконом и луком; — несколько ломтиков маринованного дайкона; — маленький кусочек жареной рыбы; — чашку горячего чая без сахара. В целом ужин был более калорийный и он впервые мог сказать, что вполне сыт, хотя вкус еды для него был непривычным. Хотелось кофе с молоком, бутерброда с докторской колбасой…

На следующий день, пришёл португальский священник-иезуит. На этот раз отец Луиш Феррейра был совершенно один, без сопровождения грозного и молчаливого самурая Хаттори Кадзуо, чьё присутствие вчера так сильно пугало местных жителей. На священнике была всё та же запылённая, длинная чёрная сутана, подпоясанная верёвкой, а в руках он держал крепкий бамбуковый посох, который помогал ему преодолевать крутые каменистые холмы этой прибрежной провинции. Увидев Дмитрия, который уже с раннего утра вовсю работал под навесом над обработкой очередного соснового бревна, иезуит мягко и понимающе улыбнулся. Он сделал приветственный жест рукой, подзывая русского мастера к себе, и указал на раскидистое старое камфорное дерево на самой окраине деревни, чья густая зелёная крона давала спасительную, приятную прохладу от начавшего сильно припекать полуденного солнца. Они неторопливо присели на толстые, узловатые, выпирающие прямо из земли корни дерева, похожие на складки древней кожи. Отец Луиш достал из глубоких складок своей сутаны небольшой чистый платок, аккуратно вытер обильный пот со лба, перевёл дух и заговорил на своём ломаном, но вполне понятном английском языке, приветствуя Дмитрия и спрашивая, как его здоровье и как продвигаются дела с обработкой дерева? Дмитрий с трудом переключил свой уставший мозг на английскую речь, поздоровался с отцом Луишем и пожаловался, что тело после непривычной работы и жёсткой подстилки на полу сильно ноет, а местная еда кажется ему совершенно безвкусной и странной, но добавил, что главное он жив и очень благодарен жителям этой деревни за спасение. Священник с какой-то отеческой улыбкой выслушал это и ответил:

— Да, нас европейцев много чего в этой стране шокирует и удивляет. Пресная еда, жёсткие подстилки вместо привычной нам кровати. Японцы в большинстве своём ведут аскетический образ жизни и довольствуются малым. Самураи так те вообще могут обходиться минимумом, спать на голой земле и в любой момент быть готовыми к битве, когда находятся в походе со своим повелителем. Тебе Дмитрий многому придётся научиться, если ты хочешь выжить здесь. Но давай вернёмся к нашему предыдущему разговору. Самурай, что сопровождал меня—Хаттори-сама очень сильно интересовался твоей личностью и попросил, чтобы ты подробнее рассказал о своей истинной профессии, о том, что именно ты умеешь делать из дерева и каков настоящий опыт твоей работы? Дмитрий вздохнул, подбирая в уме самые простые английские слова и стараясь избегать современных технических терминов вроде древесно-стружечных плит, фрезерных станков с числовым программным управлением или полиуретановых яхтенных лаков, которые священник просто счёл бы бредом сумасшедшего. Он объяснил, что может делать любую качественную мебель, столы, тяжёлые дубовые шкафы для одежды, стулья с красивыми резными спинками, а также строил в своей стране крепкие дома из круглых брёвен, которые стоят по сто лет и не гниют. Добавил, что отлично владеет декоративной резьбой по дереву, может вырезать узоры, цветы и листья, а также умеет делать прочные двери, которые закрываются плотно и без единой щели. Дмитрий заверил священника, что если у него будут обычная пила, хорошая стамеска и долото, то сможет превратить любое грубое дерево в великолепную вещь, достойную дома самого богатого вельможи. Священник слушал этот рассказ очень внимательно, его светлые глаза чуть сузились, фиксируя каждую деталь, после чего он задумчиво протянул, что японцы не знают мебели в привычном европейском понимании, так как они спят на полу, едят за очень низкими столиками и не используют массивных шкафов, заменяя их встроенными нишами токонома и раздвижными сундуками тансу. Однако отец Луиш тут же добавил, что их местный даймё — человек весьма необычный и стремящийся ко всему новому, поэтому уникальное умение Дмитрия может оказаться как нельзя кстати при его дворе.

После, он плавно и незаметно переменил тему разговора, его голос стал звучать чуть тише, а взгляд сделался проницательным и оценивающим. Он прямо спросил Дмитрия о его политических взглядах, о том, кто является его законным правителем в далёкой Московии и какую сторону сам Дмитрий занимает в бесконечных спорах между европейскими королями и князьями, желая понять, кому принадлежит преданность этого странного человека. Волков на мгновение искренне растерялся от такого вопроса, ведь в своём родном две тысячи двадцать шестом году он всегда старался держаться от любой политики как можно дальше, считая её грязным делом. Его ипотека, постоянные заказы в столярной мастерской, капризы богатых клиентов и школьные проблемы любимых дочек всегда волновали его стократ сильнее, чем любые телевизионные дебаты, выборы и геополитические разборки на экранах смартфонов. А уж местная, средневековая политика конца шестнадцатого века была для него абсолютной и непроглядной терра инкогнита, и он понятия не имел, кто сейчас с кем воюет в Европе и какие интриги плетутся при дворах тамошних монархов. Поэтому он лишь пожал плечами и ответил отцу Луишу максимально обтекаемой и универсальной фразой, что всю жизнь был бесконечно далёк от этих вещей, будучи простым ремесленником и рабочим мастером. Его делом всегда были только дерево, пахучие опилки, точные чертежи и инструменты, а короли и князья пусть живут в своём высоком мире, пока он живёт в своём, честно выполняя работу и пытаясь прокормить свою семью. Феррейра горько усмехнулся в ответ на эти слова и со вздохом покачал головой, заметив, что это прекрасная и мудрая позиция для простого ремесленника в мирное время, но здесь, в охваченной пламенем войны Японии, Дмитрию ни за что не удастся остаться в стороне от происходящего. Священник пояснил, что в этой стране местная политика — это вопрос жизни и смерти абсолютно каждого человека, ступающего на эту землю, и предложил рассказать подробнее о том могущественном правителе, во владениях которого Дмитрий так неожиданно оказался. Местного даймё, звали Сакакибара Сигэнори. По словам иезуита, этот правитель был ещё относительно молод, но уже успел стяжать себе славу невероятно жестокого, решительного и расчётливого полководца, чей характер походил на обоюдоострый самурайский меч. Сигэнори был невероятно умён, очень ценил европейские научные знания, привозное огнестрельное оружие, навигационные карты и ту прибыльную торговлю, которую португальские купцы каждый год приносили на своих огромных кораблях из колонии Макао. Но горе было тому человеку, который проявит к нему хоть малейшее неуважение или покажется даймё полностью бесполезным, ведь Сигэнори не знал жалости и казнил людей за малейшую провинность. Священник предупредил Дмитрия, что когда даймё вернётся из своего похода в столицу, чужака обязательно приведут к нему на личный доклад и допрос, подчеркнув, что при встрече с даймё тот обязан не просто вежливо поклониться, как принято в Европе, а сразу же упасть ниц, коснуться лбом соломенной циновки пола и вообще не поднимать глаз вверх, пока правитель сам не отдаст такой приказ. Нельзя было произносить ни единого слова без прямого позволения даймё, так как один лишь неверный, дерзкий взгляд — и стоящий рядом самурай Хаттори Кадзуо отсечёт чужаку голову своим мечом быстрее, чем тот успеет моргнуть глазом. Сигэнори должен был с первого взгляда увидеть в Дмитрии исключительно ценного, полезного мастера и редкую, диковинную вещь с далёкого Севера, которая способна принести его клану реальную пользу, а не опасного шпиона или бесполезный кусок мяса. Дмитрий внимательно, затаив дыхание, слушал эти наставления, стараясь мотать на ус каждое слово португальца, понимая, что от этого зависит его выживание. Рассказав об этом, отец Луиш внезапно замолчал, его худое лицо заметно осунулось, а в светлых глазах промелькнула тёмная, глубокая тревога, заставившая его опасливо оглянуться на пустую лесную дорогу, словно он всерьёз опасался, что из-за ближайших кустов за ними может подглядывать шпион. Он признался очень тихим, едва различимым шёпотом, что во всём этом мире есть одна вещь, которая пугает его гораздо сильнее, чем самый страшный гнев даймё Сигэнори, и эта вещь — его собственные братья по ордену иезуитов. Внутри их Общества Иисуса, по словам Феррейры, было немало людей, которые относились к своим миссионерским обязанностям слишком ревностно, доходя до опасного религиозного фанатизма и видя прямые происки дьявола абсолютно во всём незнакомом и необычном. Священник горько вздохнул, его пальцы судорожно сжали латунный крест на чётках, пока он объяснял Дмитрию, что среди иезуитов найдутся те, кто сразу же увидят в лице чужака потенциально опасного и вредного человека. Чужак из загадочной и далёкой северной страны Московии, о которой в Европе ходили смутные слухи как о стране схизматиков и еретиков, не признающих верховную власть Папы Римского, мог показаться им лазутчиком, прибывшим в Японию с самыми дурными намерениями. Эти фанатики могли легко решить, что Дмитрий прибыл сюда, чтобы тайно подорвать влияние Португальской короны и святой католической церкви в регионе, и они без колебаний могли оклеветать его перед даймё Сигэнори, чтобы просто выслужиться перед начальством и укрепить свои позиции при дворе правителя. Отец Луиш признался, что для того, чтобы защитить самого Дмитрия и себя от подобных обвинений в укрывательстве, он был обязан сразу же поступить строго по закону ордена. Именно поэтому вчера вечером он тайно отправил официальную подробную депешу с попутной португальской торговой галерой, которая как раз проходила вдоль побережья провинции. Дмитрий быстро и с тревогой в голосе спросил, куда именно была отправлена эта депеша и кому она адресована. Священник спокойно ответил, что письмо направлено в Макао, где в знаменитой коллегии Святого Павла располагается главный руководящий штаб всего иезуитского ордена в Восточной Азии. Депеша была адресована лично Алессандро Валиньяно, Великому Визитатору иезуитских миссий на Дальнем Востоке, который являлся верховным главой ордена в этих землях и человеком колоссального ума, проницательности и политического влияния. Отец Луиш подробно описал в письме, как именно он нашёл Дмитрия на берегу, указал его имя, его столярные навыки и его северное происхождение, как того строго требовал устав Общества Иисуса. Теперь, по словам священника, им обоим оставалось только смиренно ждать официального ответа от Визитатора, что с учётом морских путешествий и ветров должно было занять какое-то время.

Дмитрий сидя на жёстком корне дерева, полностью ошеломлённый и раздавленный масштабом тех политических и религиозных интриг, в которые он волей или неволей влез. Макао, Великий Визитатор, орден иезуитов, воинственные самураи, коварные даймё — всё это казалось ему каким-то безумным, фантастическим сном или бредом воспалённого ума. Но один конкретный вопрос мучил его сейчас сильнее всех остальных опасностей, ведь ему было жизненно необходимо сопоставить эту окружающую его реальность со шкалой времени, которую он хоть немного помнил из старых школьных учебников истории. Он осторожно, стараясь не показать своего глубокого волнения, посмотрел на лицо Феррейры и словно невзначай спросил, какой сейчас идёт год и какая точная дата в их европейском календаре от Рождества Христова? Священник посмотрел на Дмитрия с лёгким удивлением и непониманием, словно не мог представить, как нормальный человек мог начисто позабыть текущий год во время кораблекрушения. Он поднял свои глаза к жаркому небу, беззвучно пошевелил губами, словно мысленно подсчитывая прошедшие дни и месяцы, после чего чётко ответил, что сейчас идёт тысяча пятьсот девяносто восьмой год от Рождества Христова, самый конец века, и скоро наступит новое столетие. Дмитрий почувствовал, как внутри у него всё буквально похолодело, а по спине пробежал ледяной хлыст ужаса, ведь он окончательно понял, что провалился назад во времени более чем на четыреста долгих лет. Священник, абсолютно не замечая ужаса на лице Дмитрия, продолжал говорить, отмечая, что время сейчас стоит крайне смутное и опасное для всех христиан. Верховный военный правитель всей Японии, великий регент Тоётоми Хидэёси, сейчас тяжело и неизлечимо болен, находясь на пороге скорой смерти в своём огромном замке в Фусими. Его грандиозный, амбициозный военный поход на Корею обернулся полным крахом, японские войска истощены, а в самой стране тем временем стремительно зреет великий раскол среди знати. Все могущественные кланы уже разделились на два враждующих лагеря, где одни даймё поддерживают малолетнего законного сына Хидэёси, а другие тайно сплачиваются вокруг фигуры невероятно сильного и хитрого даймё Токугавы Иэясу. Феррейра грустно покачал головой, его усталый взгляд устремился куда-то к далёкому горизонту, где за зелёными холмами шумел бескрайний и равнодушный океан, тихо добавив, что сейчас в Японии фактически все воюют со всеми, перспективы на будущее крайне туманны, и если Токугава Иэясу всё же решится открыто забрать верховную власть в свои руки, то всю страну неминуемо ждёт новая, невиданная доселе по своей жестокости и масштабам кровопролитная война за полное господство над регионами. И их прибрежная провинция вместе с молодым даймё Сакакибарой Сигэнори обязательно окажется в самом эпицентре этого страшного огненного вихря, поскольку Сигэнори, по тайным сведениям иезуитов, уже склоняется на сторону Токугавы. Священник медленно поднялся со своего места, тяжело опёршись на бамбуковый посох, так как солнце уже стояло в самом зените и его прямые лучи нещадно жгли непокрытую кожу. Он сказал, что ему пора уходить, так как его многочисленные японские прихожане-христиане давно ждут его в соседнем рыбацком поселении за холмом. На прощание отец Луиш строго наказал Дмитрию помнить всё, что он сегодня услышал, усердно работать, учить новые японские слова и молиться тому Богу, в которого он верит, пообещав прийти снова. Перекрестил застывшего Дмитрия широким крестным знамением и медленно зашагал прочь по пыльной грунтовой дороге, оставляя Дмитрия наедине с его тяжёлыми мыслями. Оставшись сидеть под старым камфорным деревом, он ощущал себя песчинкой в чужом и страшном мире. Перед его глазами расстилалась бедная японская деревня конца шестнадцатого века, и он окончательно осознал, что полностью потерял свою прежнюю счастливую жизнь, любимую жену Лену, маленьких дочек Аню и Леру, свой уютный мир с гаджетами, интернетом и тёплыми квартирными батареями. Но у него всё ещё оставались его сильные руки, его крепкая мужская воля и его древнее столярное ремесло, которое ценилось во все времена человеческой истории, будь то благополучный двадцать первый век или этот жестокий, стоящий на пороге великих войн. Дмитрий поднялся на ноги, смахнул со лба выступивший пот и твёрдым шагом направился обратно под деревянный навес продолжить обрабатывать брёвна