Кортеж двигался неспешно — груз с серебром и тюками шёлка требовал осторожности, а осень уже подступала к предгорьям, окрашивая склоны в багрянец и золото. Дорога, петлявшая между двумя невысокими грядами, сузилась настолько, что носильщики паланкина шли почти в затылок друг другу, а личная охрана даймё, обычно рассредоточенная по флангам, вынуждена была стянуться ближе к центру колонны. Именно этим неудобным местом — узким перевалом, заросшим по обеим сторонам густым кустарником и молодым бамбуком, — и решили воспользоваться нападавшие.

Первый сигнал тревоги подал передовой дозорный — резкий крик, оборвавшийся на середине слова. Затем с обеих сторон дороги, из зарослей, посыпались стрелы, и следом, с гортанными выкриками, на колонну хлынули фигуры в тёмной, неприметной одежде — не регулярные воины какого-либо известного дома, а скорее разбойники-родоку, усиленные, как позже выяснилось, несколькими наёмными ронинами враждебного клана, давно точившими зуб на растущее влияние Сигэнори в этих землях. Их было не меньше двадцати — против отряда охраны в полтора десятка человек, растянутого узкой походной колонной и захваченного врасплох. Паланкин даймё сразу же оказался в центре свалки: двое нападавших, ловко проскочив мимо первой линии охраны, бросились прямо к носилкам с обнажёнными мечами. Личная стража Сигэнори, разделившись, приняла на себя основной удар с флангов, и на какое-то мгновение — то самое мгновение, что решает исход боя, — возле паланкина оказалось слишком мало защитников. Дмитрий, услышав первый крик, среагировал раньше, чем успел осмыслить происходящее — годы работы с деревом выработали в нём рефлекс мгновенной реакции руки на внезапную опасность, будь то соскользнувшее долото или падающая балка. Он бросился к повозке нагруженную товаром, там среди прочего лежал свёрток с его плотницким инструментом. Сигэнорри настоял, чтобы он захватил его ещё при выезде из дома, на всякий случай. Дорога— вещь непредсказуемая, вдруг сломается ось колеса или ещё что-то, инструмент плотника будет, как нельзя кстати. Из лежащих внутри инструментов более-менее подходящий под оружие было тяжёлое тесло— с длинной деревянной рукояткой, широким остро заточенным лезвием — и бросился туда, где двое разбойников уже теснили защитников паланкина.

Первого он встретил ударом своего инструмента наотмашь — не изящным, не воинским приёмом, а тяжёлым, страшным по силе размаха плотника, годами привыкшего вгонять инструмент в твёрдую древесину. Удар пришёлся нападавшему в висок, и тот, не издав ни звука, повалился наземь. Второй разбойник, отвлечённый падением товарища, на миг замешкался — и этого мига Дмитрию хватило, чтобы вогнать острие лезвия тому под горло, практически перерубил его. Из раны брызнула тёмно-красная артериальная кровь. Разбойник попытался взмахнуть в ответ мечом, но не успел, Дмитрий глубже всадил тесло и ногой оттолкнул того от себя. Тело упало, как подкошенное. Вытаскивать своё оружие из тела не было времени, поэтому Дмитрий подхватил с земли меч, выпавший из руки убитого. Меч этот, был коротким и потяжелее самурайской катаны, судя по всему, принадлежал не самому разбойнику, а какому-то павшему ранее самураю из охраны. Клинок в руке лежал непривычно — тяжелее долота, но легче рубанка, с балансом, вовсе не похожим на плотницкий инструмент, — и всё же, сжимая рукоять, Дмитрий с удивлением поймал себя на том, что руки его, столько лет отмерявшие вес и центр тяжести бруса и доски, безошибочно нащупывают точку равновесия и в этом чуждом орудии. Ещё один противник, только что зарубивший одного из телохранителей даймё, бросился на него с высоко поднятым над головой мечом и яростным воплем; Дмитрий, не успевая парировать классическим приёмом, которого попросту не знал, сделал то единственное, что подсказало ему плотницкое чутьё, — не отбил удар, а ушёл с линии атаки коротким, почти танцевальным шагом в сторону, своим мечом сбивая удар противника, как уходят от соскочившего с верстака инструмента, — и, воспользовавшись тем, что тот по инерции пронёс клинок мимо цели, рубанул наискось, целясь не в тело, а в вооружённую руку. Удар пришёлся точно по предплечью, чуть выше запястья, — Дмитрий даже не успел осознать, что он увидел: остро заточенная сталь словно нож сквозь мягкое масло прошла по руке противника, ему даже на мгновение показалось, что ничего не произошло, когда в ту же секунду, предплечье с занесённым мечом отлетело в сторону, и разбойник, взвыв, повалился на колени, зажимая культю из которой начала хлестать кровь. Не давая себе времени осмыслить содеянное, Дмитрий обернулся к паланкину — и увидел, что Сигэнорри, вылез из него, обнажил свой меч и тоже решил принять участие в битве, лихо отправив к праотцам сразу нескольких нападающих. Самураи из свиты заметив сражающегося господина, тут же бросились к нему создавая вокруг него плотное живое кольцо и таким образом двигаясь и отражая атаки. Схватка продлилась от силы четверть часа, но показалась Дмитрию куда более долгой — время в бою, как он успел заметить, текло иначе, растягиваясь до бесконечности в иные секунды и сжимаясь до неразличимого мига в другие. Уцелевшие разбойники, потеряв не менее семи человек убитыми и не меньше стольких же ранеными, отступили в заросли так же стремительно, как появились, оставив на дороге тела, брошенное оружие и лужи крови, быстро впитывавшиеся в сухую осеннюю землю.

Когда всё утихло, Сигэнорри с окровавленным мечом осмотрел поле короткой стычки, убедившись, что Дмитрий жив и не ранен, он коротко кивнул ему. Раненых тут же добили без всяких церемоний, причём и своих и чужих, сбросив их тела с дороги вниз. К нему подошёл отец Феррейра, какой был бледен, как полотно, но старался не показывать свой страх, его руки судорожно перебирали чётки, а губы шептали слова молитвы на латыни. Его послушники и он сам лишённый оружия, вынуждены были присесть возле повозки во время нападения, ожидая чем всё закончится.

— Дзимитори, ты вёл себя как настоящий воин. Если б ты спрятался с нами, никто не осудил бы тебя. Ты не самурай, у тебя нет оружия, поэтому не обязан был вмешиваться в битву. Но ты показал, что у тебя сильный дух, ты защитил даймё, ты спас жизни его воинам…это благородный поступок и он не забудется.

— Бросьте, святой отец. Я поступил, как любой нормальный мужчина, не вижу здесь ничего особенного. На кону стояли не только жизни ваша и даймё, но и моя тоже, а я ею очень дорожу знаете ли. Меня больше интересует, почему раненых и своих, и чужих добивают?

— Такие порядки здесь. Вести раненых не на чем, оставить тут и прислать за ними потом повозку— слишком долго, они помрут раньше чем она приедет. Помнишь я говорил тебе про Бусидо? Это путь воина. Самурай всегда готов к смерти и не боится её. Для него большая честь умереть за господина в бою и то, что его раненого добили, это не умаляет его заслуги. Семьи погибших получат от Сигэнорри материальные компенсации за них, так это здесь устроено.

Вечером того же дня, когда кортеж, ускорив шаг, добрался наконец до ближайшей почтовой станции и расположился на ночлег, даймё созвал уцелевших старших самураев и в их присутствии официально объявил свою волю: отныне Дмитрий приближается к его особе не просто как наёмный мастер, но как доверенное лицо при дворе, со статусом, приравненным к асигару — личному оруженосцу и телохранителю знатного дома. В знак этого возвышения ему даровалось право носить один меч — честь, которой прежде простолюдин, будь он хоть трижды искусным мастером, добиться попросту не мог; ношение оружия было привилегией, отделявшей воинское сословие от прочих столь же строго, как цвет платья или манера речи. Сигэнорри торжественно извлёк из своих личных запасов короткий меч в ножнах и держа его поперёк одной рукой протянул ему. Дмитрий ощущая всей кожей торжественность момента, сел на колени перед ним и со всеми церемониальными знаками, какие успел выучить, благовейно принял двумя руками низко поклонившись. После встал и слегка волнуясь засунул себе за пояс. Теперь его должны были именовать, как Дзимитори-доно — новый статус какой ему позволял быть равным среди воинов и соответственно делал вассалом Сигэнорри со всеми вытекающими отсюда для него привилегиями. И хотя между ним и самураями ещё была дистанция, он стал на одну ступеньку выше чем был до этого. Старшие самураи, присутствовавшие при этом объявлении, восприняли новость сдержанно, но без явного неудовольствия — многие из них видели своими глазами, как чужеземец не струсил и не прятался вместе со священником, а принял с риском для своей жизни участие в битве. Один из ветеранов охраны, седой воин по имени Хиконодзё, прежде относившийся к Дмитрию с плохо скрываемым недоверием, в тот вечер подошёл к нему сам, молча протянул чашу сакэ и, не говоря лишних слов, коротко кивнул — жест, значивший в устах этого немногословного человека больше, чем длинная речь.

Прошло ещё три дня, прежде чем кортеж, миновав знакомые уже холмы и долины, вновь приблизился к границам родных земель Сигэнори. Вдоль дороги, насколько хватало глаз, тянулись ухоженные рисовые поля, крестьянские дома, и даже издалека уже можно было различить очертания тех самых укреплений, которые Дмитрий строил последние месяцы. Сердце его на миг сжалось — не от страха, а от странного чувства возвращения, которое он никогда не предполагал испытать в этом чужом, но уже ставшем почти родным мире. У ворот ущелья их встречали. Дмитрий, глядя на частокол, на свежие следы глиняной обмазки, на ровные ряды кольев во рву, вдруг понял, что это действительно было сделано им. Своими руками. Своей головой. И от этой мысли внутри разлилось что-то похожее на гордость — не надменную, а скорее ту, что чувствует мастер, увидевший завершённую работу. Он спрыгнул с лошади, прошёл к первой линии укреплений и приложил ладонь к прохладному дереву частокола. Под пальцами шершавилась кора, кое-где уже успевшая потрескаться на солнце. Где-то вдалеке кричали крестьяне, собирая урожай, а над головой, в ярко-синем небе, кружили птицы. И в этом простом, обыденном движении земли вокруг неё чувствовалось что-то почти незыблемое, вечное — то, чего так не хватало ему в его прежней жизни, где всё было предсказуемо до зевоты, но при этом лишено подлинного смысла.

— Ну что, Волков, — сказал он тихо по-русски, — кажется, ты всё-таки пустил корни. Посмотрим, что из этого вырастет.

Он усмехнулся собственным словам, отнял руку от бревна и пошёл в лагерь, где его уже ждал горячий ужин и долгожданный отдых. Путь в Эдо, встреча с сёгуном, разговоры с даймё — всё это осталось позади, но где-то в самой глубине души Дмитрий знал: то, что случилось в столице, не пройдёт бесследно. Его имя теперь произносили в самых высоких покоях страны, а значит, его судьба отныне была связана с этим миром куда прочнее, чем он мог предполагать.

Сидя вечером у костра, глядя на пляшущие языки пламени и слушая негромкий говор крестьян, собравшихся неподалёку, Дмитрий вдруг поймал себя на мысли, что впервые за очень долгое время не думает о том, как бы вернуться назад. Его прежняя жизнь — жена, дочери, ипотека, шумный город, бесконечные заказы на кухни и шкафы — казалась ему теперь почти нереальной, будто сном, который он видел когда-то и который постепенно стирается из памяти с каждым прожитым здесь днём. Он не знал, что ждёт его впереди — новые войны, новые стройки или, возможно, что-то совсем иное. Но он знал одно: у него есть руки, у него есть ум, у него есть место в этом мире, и он намерен использовать это сполна. Как когда-то, ещё в той, прежней жизни, он сказал себе, глядя на унылый пейзаж за окном своей квартиры: «Надо хоть раз в жизни выбраться куда-то по-настоящему далеко». И он выбрался. Дальше, чем мог представить. Пламя костра лизнуло ночное небо, где уже зажигались первые звёзды, и Дмитрий, подняв взгляд, увидел в этом бесконечном просторе что-то, что раньше не замечал: не безразличную пустоту, а огромный, сложный и прекрасный мир, в котором у него теперь было своё место и своё дело. И это было не так уж мало для человека, который когда-то был просто столяром из спального района.

По возвращении в родовой замок Сигэнорри, распорядился о начале обучения Дмитрия воинскому искусству — кэндзюцу, фехтованию на мечах, без которого статус, дарованный ему, оставался бы пустой формальностью. Наставником назначили одного из старших мастеров школы, служившей дому Сигэнорри не первое поколение, — сурового, немногословного человека по имени Мацудайра Гэнъэмон, известного своей требовательностью и полным равнодушием к происхождению учеников: перед его взглядом все, от знатного самурая до безродного простолюдина, представали в равной мере неумелыми новичками. Первые недели обучения дались Дмитрию тяжело — тело, привычное к работе рубанком и топором, слушалось иных мышц, чем требовало владение мечом, и не раз после занятий он возвращался домой с ноющими плечами и ссадинами от учебных ударов бамбуковым мечом-синаем. Но постепенно — и здесь проявилось то самое уникальное свойство его мышления, о котором прежде и не подозревали ни он сам, ни его наставник, — Дмитрий начал переносить на фехтование те навыки восприятия, что годами вырабатывались в его руках плотницким ремеслом. Мацудайра-сэнсэй, первым заметивший эту странность, однажды, наблюдая за учеником, задумчиво произнёс, что Дмитрий бьётся не так, как прочие: не заучивая приём за приёмом механически, а будто прислушиваясь к некоему внутреннему рисунку движения противника. Дмитрий, услышав это замечание, не сразу нашёл, что ответить, — но, вдумавшись, признал правоту наставника: действительно, годы работы с древесиной приучили его тело угадывать, где дерево поддастся легко, а где будет сопротивляться, где пойдёт трещина при неверном усилии, а где нужно приложить силу постепенно, вдоль естественного направления волокон, — и то же самое чувство он теперь безотчётно применял, наблюдая за противником: угадывая направление его следующего движения так же, как угадывал бы направление скола в непрочном сучке. Особенно ясно это проявилось в понимании баланса оружия. Меч, в отличие от рубанка, был инструментом непривычным, но сам принцип — искать точку равновесия, чувствовать, где сосредоточена масса орудия, как распределяется усилие вдоль рукояти при замахе, — оказался тем же самым принципом, что Дмитрий годами применял, выбирая нужный инструмент для нужной работы. Мацудайра-сэнсэй, отметив эту особенность, начал строить обучение своего необычного ученика несколько иначе, чем для прочих: не столько вдалбливая заученные формы ката, сколько поощряя в нём это природное чутьё баланса и направления, направляя его в верное русло воинской дисциплины.

К концу зимы Дмитрий уже мог на равных выдержать учебный бой с иными менее опытными самураями гарнизона — не благодаря выучке, которой ему всё ещё недоставало, а именно благодаря этому необычному, рождённому в столярной мастерской чувству равновесия и направления силы, которое всё больше начинало восприниматься окружающими не как курьёз, а как достойное уважения, пусть и непривычное, воинское дарование.

Возвышение статуса принесло с собой и перемены иного рода — куда менее очевидные для окружающих, но куда более тяжело дававшиеся самому Дмитрию. Прежний построенный им для себя дом, где он прожил не один месяц, остался в прошлом: теперь ему полагалось жилище в замковом квартале, среди домов прочих приближённых к даймё, — небольшое, но добротное строение с собственным двориком, отдельной мастерской и даже слугой, приставленным для ведения хозяйства. Крестьяне, прежде видевшие в нём соседа, пусть и странного, чужеземного, но всё же равного себе по положению человека, теперь при встрече склонялись перед ним в поклоне — не низком, не подобострастном, но вполне определённом, каким полагалось приветствовать человека, приближённого ко двору. Дмитрий, вспоминая это, неизменно чувствовал внутри что-то похожее на укол неловкости, почти вины: слишком свежа была память о его собственном мире — мире двадцать первого века, где подобные знаки почтения по признаку сословия давно стали пережитком, а порой и предметом откровенной насмешки.

Однажды, встретив на дороге старого крестьянина Гэнзо — он увидел, как старик, узнав его в новом платье с мечом на поясе, торопливо и неловко склонился в поклоне, явно смущённый не меньше самого Дмитрия этой внезапной переменой их отношений. Дмитрий тогда невольно шагнул навстречу, желая то ли остановить этот поклон, то ли как-то смягчить неловкость момента, — но вовремя удержался, вспомнив наставления отца Феррейры о том, что излишняя фамильярность со стороны знатного человека способна не облегчить, а напротив, поставить простолюдина в ещё более неловкое и даже опасное положение. Он лишь коротко, по возможности сердечно, кивнул старику в ответ и произнёс несколько тёплых слов о здоровье его семьи — жест, оставивший в нём самом горькое послевкусие компромисса между тем, кем он был прежде, и тем, кем становился теперь.

По вечерам, оставшись один в новом, непривычно просторном жилище, Дмитрий нередко возвращался мыслями к этому противоречию — к тому, как странно и неотвратимо меняется человек, оказавшийся вырванным из одной эпохи и брошенным в другую, где сама ткань общественных отношений сплетена по совершенно иным законам. Он понимал, что не в силах ни отменить, ни в одиночку исправить порядок вещей, который окружал его теперь со всех сторон, — но твёрдо решил для себя одно: каким бы высоким ни становилось его положение при дворе Сигэнори, он не позволит себе забыть, откуда пришёл, и не превратится в того надменного, слепого к чужой нужде человека, каких он достаточно насмотрелся среди иной здешней знати. С этой мыслью, укрепившейся в нём после осенней стычки на горной дороге не меньше, чем воинское мастерство в его руках, Дмитрий и встречал наступающую весну — весну, которой предстояло стать для него временем ещё более глубоких перемен, чем все, что случились прежде.