Кортеж покинул замковый город на рассвете третьего дня, когда небо на востоке только начинало розоветь, а утренний туман ещё стелился над рисовыми полями, делая очертания дальних холмов размытыми и призрачными.

Дмитрий ехал рядом с отцом Феррейрой, который, несмотря на свою не очень удобную для путешествий одежду и долгую дорогу, держался в седле с завидной прямотой, лишь изредка позволяя себе чуть ссутулиться, когда думал, что никто не смотрит. Они беседовали о разном — о храмах, встреченных на пути, о разнице в обычаях между восточными и западными провинциями, о том, как устроена торговля в этих краях, — но Дмитрий заметил, что священник то и дело поглядывает вперёд, туда, где покачивался на плечах носильщиков роскошный паланкин даймё, и в его взгляде читалась сдержанная, но явная настороженность человека, знающего больше, чем говорит вслух.

— О чём вы думаете, святой отец? — спросил Дмитрий, стараясь держать свою лошадь рядом с его.

— Думаю о том, Дзимитори, — ответил тот после недолгой паузы, — что Сигэнорри-сама вчера вечером, перед тем как мы покинули город, обмолвился, что желает поговорить с тобой лично, наедине, как только позволит дорога. Похоже, ему важно услышать твой отзыв о том вечере, что он для тебя устроил.

Дмитрий ощутил, как внутри шевельнулась лёгкая неловкость, смешанная с благодарностью. Он уже понял к тому времени, что в этом мире даже самый щедрый дар никогда не был просто даром — за ним всегда стоял расчёт, намерение, воля господина, и потому отказ от подарка или недостаточно восторженная благодарность могли быть истолкованы как оскорбление. Но в данном случае, вспоминая ту ночь, проведённую в обществе Умэдзоно, он не находил в себе ни тени желания кривить душой: вечер этот действительно был для него чем-то небывалым, не имевшим аналогов в его прежней жизни, где близость была либо поспешной и неловкой, либо привычной и предсказуемой, но никогда — искусством.

Ждать пришлось недолго. Когда кортеж остановился на дневной привал у подножия невысокого холма, где под сенью старой криптомерии был разбит временный лагерь, к Дмитрию подошёл один из телохранителей даймё и, поклонившись, жестом пригласил следовать за ним. Его провели к небольшому шатру из плотной шёлковой ткани, что был разбит чуть в стороне от основных палаток, — здесь, на свернутых в несколько слоёв циновках, сидел Сакакибара Сигэнори, облачённый в простое дорожное кимоно тёмно-серого цвета, без парадных украшений, но с неизменным веером в руке. Рядом с ним, на небольшом бамбуковом столике, стояли две чашки с чаем и блюдо с сушёными сливами. Сигэнори жестом указал Дмитрию присесть напротив, и тот, помня наставления Феррейры о правильном поведении, опустился на колени с той долей сдержанной неловкости, что всё ещё была свойственна ему в таких церемониальных моментах, но уже не вызывала прежнего чувства полной беспомощности. Даймё некоторое время молчал, рассматривая его с той спокойной, оценивающей внимательностью, с какой смотрят на вещь, в которую вложены немалые средства и хотят убедиться, что вложение оказалось не напрасным.

— Дзимитори-сан, — начал он наконец, и голос его, как всегда, был ровным и неторопливым, но в нём, как показалось Дмитрию, проскальзывала лёгкая, едва уловимая насмешка — не злая, скорее добродушная, какая бывает у старшего, наблюдающего за младшим, который только начинает постигать тонкости жизни, — я слышал, что ты провёл незабываемую ночь в обществе таю Умэдзоно. Мне любопытно узнать, оправдала ли она твои ожидания. Всё ли девушка делала правильно? Понравилось ли тебе то, что ты увидел? Не было ли чего-то, что тебя смутило или разочаровало?

Дмитрий, хотя и был готов к подобному вопросу, всё же на миг задумался, собираясь с мыслями. Он понимал, что его ответ здесь — не просто личное мнение, а отчёт о том, как был потрачен дар господина. Поэтому он постарался, насколько позволял его ещё несовершенный японский, а там, где не хватало слов, помогал себе жестами и теми немногими английскими фразами, какие знал, — сказать всё так, чтобы даймё понял его искреннюю благодарность и восхищение.

— Сигэнори-сама, — произнёс он, низко кланяясь, — я не нахожу слов, чтобы выразить мою благодарность за этот невероятный подарок. В моей стране, в том мире, откуда я родом, у женщин нет таких утончённых манер, такого искусства беседы и внимания к гостю, какое я увидел у Умэдзоно. В моём мире всё проще, быстрее, грубее. А здесь, в этой стране, я впервые понял, что близость может быть не просто телесным удовлетворением, но и разговором души, искусством, которое требует долгих лет обучения. Умэдзоно была безупречна — от её приветствия до последнего жеста на прощание. Я чувствовал себя не просто гостем, а человеком, которого умеют ценить и понимать без лишних слов. Это был для меня не только отдых, но и урок — урок того, как много может значить внимание к другому человеку.

Сигэнорри слушал с лёгкой, понимающей улыбкой, и когда Дмитрий закончил, одобрительно кивнул, будто услышал именно то, что хотел.

— Хорошо, Дзимитори-сан. Ты ответил как человек, который не только получил удовольствие, но и сумел его оценить. Это редкость среди чужеземцев. Многие из тех, кто приезжает сюда с юга, видят в наших женщинах лишь игрушку для утоления похоти, не замечая ни их ума, ни их души. Ты же, судя по твоим словам, понял большее. Я рад, что мой выбор был верен.

Он сделал короткую паузу, взял со столика чашку с чаем и протянул её Дмитрию. Тот помня про ритуал, двумя руками принял её поклонившись и замер ожидая пока Сигэнорри не отпил первым из своей чашки и только потом сделал маленький глоток из своей и поставил её на место.

Даймё позволил себе ещё одну лёгкую усмешку и взмахнув веером удовлетворённо произне́с:

— Этот священник Феррейра я вижу оказал на тебя хорошее влияние. Ты уже не похож на белого варвара-чужестранца каким был, когда море выбросило тебя на берег, ты многому научился за это время и это похвально. Я доволен, что принял тогда решение сохранить тебе жизнь и дать возможность показать себя, как ремесленнику. Сейчас ты становишься всё больше похож на японца. Твой японский не безупречен, но теперь мы можем общаться почти без переводчика, а твои манеры поведения улучшаются день ото дня. Теперь, когда ты отдохнул и набрался сил, нам предстоит нелёгкий путь до Эдо. Там, при дворе сёгуна, тебя будут рассматривать с куда большим любопытством, чем здесь, в провинции. Будь готов к вопросам, к пристальным взглядам, к тому, что о тебе могут судить по первому впечатлению. Но помни: ты — мой человек, ты носишь мой знак, и потому любое неуважение к тебе будет неуважением ко мне. Держись с достоинством, но без гордыни — и ты сможешь многого добиться при дворе.

Дмитрий снова поклонился, благодаря за совет, и, получив разрешение удалиться, вернулся к своей лошади, где его уже ждал Феррейра.

Оставшуюся часть дня они ехали молча, каждый погружённый в свои мысли. Дорога петляла между холмов, открывая то виды на далёкие горные цепи, то на прибрежные равнины, где белели паруса рыбацких лодок. Только к вечеру, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая всё вокруг в тёплые, медовые тона, Феррейра, подъехав ближе, заговорил, понизив голос так, чтобы его слышал только Дмитрий:

— Ты, наверное, догадываешься, что подобный подарок, как тот вечер с той куртизанкой, стоит немалых денег. И я хочу, чтобы ты знал, сколько именно заплатил за тебя Сигэнори-сама, чтобы ты мог оценить всю щедрость этого жеста и не тратил эти деньги попусту, если когда-нибудь окажешься в подобном положении сам.

Дмитрий удивлённо поднял брови. Он, конечно, предполагал, что услуги куртизанки высшего ранга не дёшевы, но конкретная цифра была для него такой же загадкой, как и всё, что касалось здешней экономики.

— В этом мире, Дзимитори, — продолжал священник, — плата за подобные услуги редко измеряется деньгами в привычном для нас смысле. Здесь в ходу рис, шёлк, серебро, а иногда и земельные наделы. Но в данном случае Сигэнори-сама расплатился серебряными монетами — моммэ. Один моммэ равен примерно трём с половиной золотым риё, а риё, в свою очередь, — это монета, на которую можно было купить около ста восьмидесяти килограммов риса. Стоимость вечера с таю зависит от её статуса, от места, от длительности встречи и от того, какие дополнительные услуги она предлагает.—Феррейра помедлил, словно собираясь с духом.— Обычно таю такого уровня берут от десяти до двадцати моммэ за вечер. Но Умэдзоно — одна из самых знаменитых в этом городе, и её услуги ценятся дороже. Когда мама-сан, хозяйка агэя, узнала, что клиентом будет белый варвар из далёких северных земель, она, по слухам, была сначала удивлена, а потом, смекнув, что подобная редкость требует особого подхода, взвинтила цену вдвое. Она потребовала пятьдесят моммэ за одну ночь.

Дмитрий присвистнул сквозь зубы, чем вызвал лёгкую усмешку священника.

— Пятьдесят моммэ, — повторил он, пытаясь осмыслить эту цифру. — И сколько это в переводе на наш, европейский счёт?

— Приблизительно, — ответил Феррейра, — это цена хорошего боевого коня или нескольких десятков кусков шёлка высшего качества. Для простого крестьянина это сумма, которую он не заработает за всю свою жизнь. Даже для зажиточного самурая это не пустяк.

— И даймё согласился?

— Не сразу, — признался священник. — Он долго торговался с мама-сан, и в конце концов цену удалось сбить до полуторной, то есть до тридцати пяти моммэ. Но и это, как ты понимаешь, огромные деньги. Сигэнори-сама заплатил их не потому, что ему не жаль серебра, а потому что хотел показать тебе, насколько высоко он ценит твою работу и твою верность. И поверь мне, Дзимитори, он не делает подобных жестов просто так. Он вкладывает в тебя не только деньги, но и своё доверие — а это в здешнем мире дороже любого серебра.

Дмитрий долго молчал, обдумывая услышанное. Он чувствовал странную смесь благодарности и лёгкой неловкости от того, что на его удовольствие были потрачены такие средства. Мысль о том, что его ночь с Умэдзоно стоила столько же, сколько боевой конь, казалась ему почти абсурдной, но в то же время она показывала, насколько далеко он ушёл от своей прежней жизни, где самые дорогие вещи, которые он мог себе позволить, — это новый инструмент или редкая порода дерева.

— Я не знаю, как мне благодарить Сигэнори-сама, — сказал он наконец. — Такая щедрость выходит далеко за рамки того, что я мог бы ожидать.

— Ты уже отблагодарил его, — возразил Феррейра. — Своей работой, своими укреплениями, тем, что остался жив после нападения и продолжил строить дальше. В этом мире верность и труд ценятся выше золота, Дзимитори. Запомни это.

Дорога до Эдо заняла ещё почти пять дней, в течение которых кортеж миновал несколько крупных городов и множество небольших деревушек. Каждый новый отрезок пути приносил свои впечатления.

Однажды, на перевале, они встретили процессию другого даймё — того самого, чьи земли граничили с владениями Сигэнорри на востоке. Тот, узнав, что в свите Сакакибары находится чужеземец, о котором уже ходили слухи, потребовал, чтобы его представили. Дмитрий выдержал короткую беседу с этим вельможей, который с плохо скрываемым любопытством рассматривал его рост, цвет волос и непривычный разрез глаз. Вопросы были предсказуемы: откуда ты родом? Правда ли, что там, на севере, зимы длятся полгода? Правда ли, что у вас вместо домов — землянки, а в пищу идёт только мясо и грибы? Дмитрий, терпеливо отвечая, в очередной раз убедился, насколько искажёнными бывают представления о далёких странах даже у образованных людей.

В другой раз, когда кортеж остановился на ночлег в одном из прибрежных селений, где воздух пах морем и водорослями, к ним подошёл странствующий монах-комусо — тот самый, с флейтой сякухати, — и попросил милостыню. Сигэнорри распорядился выделить ему скромную сумму, и монах, поблагодарив, задержался на мгновение, вглядываясь в лицо Дмитрия с той странной пристальностью, которая заставила русского насторожиться. Но монах ничего не сказал, лишь поклонился и удалился, исчезнув в сгущающихся сумерках так же бесшумно, как и появился. Феррейра, заметив это, шепнул Дмитрию, что среди таких бродячих отшельников иногда скрываются бывшие самураи или шпионы, и что лучше не задерживать на них взгляд дольше необходимого.

Наконец, на исходе шестого дня пути, кортеж подошёл к столице сёгуната — Эдо. Город открылся взгляду не сразу: сначала потянулись предместья, густо застроенные деревянными домами, перемежающимися с рисовыми полями и огородами. Затем дорога стала шире, лучше утрамбована, и по обе стороны её появились высокие заборы, за которыми угадывались сады и дворы богатых домов. Вскоре показались и стены замка сёгуна — массивные каменные укрепления, сложенные из огромных, тёсаных валунов, с башнями, чьи черепичные крыши вздымались к небу. Вокруг замка кипела жизнь: торговцы, ремесленники, самураи, носильщики, крестьяне с товарами — все они двигались в едином, слаженном потоке, управляемом множеством невидимых правил и обычаев.

Дмитрий, спешившись у ворот, где их встретили чиновники, отвечающие за размещение гостей, невольно замер, разглядывая эту суету. В его прежней жизни он бывал в крупных городах — Москве, Питере, даже в Париже, — но этот средневековый мегаполис, где не было ни машин, ни электричества, ни бетонных высоток, производил на него не меньшее впечатление. Всё здесь двигалось и дышало по-своему, подчиняясь ритмам, о которых он прежде мог только читать в учебниках.

— Добро пожаловать в Эдо, Дзимитори, — услышал он голос Феррейры, который, спешившись, стоял рядом, опираясь на свой бамбуковый посох, и с улыбкой наблюдал за его реакцией. — Здесь ты увидишь, как устроена настоящая власть в этой стране. И, если повезёт, даже сможешь поговорить с теми, кто эту власть олицетворяет.

Размещение в замке оказалось делом непростым. Даймё Сигэнорри, как один из влиятельных вельмож, имел право на покои в одном из внешних дворов замка — скромные по сравнению с апартаментами самого сёгуна, но достаточно просторные, чтобы вместить его свиту и прислугу. Дмитрия, как приближённого мастера, поселили в небольшой комнате рядом с покоями Феррейры, что было большой честью для человека его статуса. Чиновники, ведавшие размещением, встретили появление белого чужеземца с заметным любопытством, но не выказывали открытого удивления, привыкшие к тому, что при дворе можно встретить самых разных людей.

Уже в первый день по прибытии Дмитрий столкнулся с тем, что его внешность вызывала неподдельный интерес у других гостей замка. Пока Сигэнорри занимался формальными делами — представлялся сёгуну, обменивался приветствиями с другими даймё, — Дмитрий, оставленный на попечение Феррейры, оказался в центре внимания нескольких самураев из других провинций. Они смотрели на него с тем же смешанным чувством любопытства и настороженности, с каким когда-то смотрели на него крестьяне в прибрежной деревне, но их взгляды были острее, оценивающее, и Дмитрий чувствовал, что его рассматривают не как диковинку, а как возможного противника или союзника.

Феррейра, понимая это, держался рядом и при необходимости вмешивался, представляя Дмитрия как «искусного мастера из далёкой Московии, находящегося под личным покровительством Сакакибары Сигэнорри». При этих словах лица самураев становились чуть менее настороженными, но интерес не исчезал.

На второй день, когда Дмитрий уже начал привыкать к ритму замковой жизни, к нему пришёл сам Сигэнорри и, пригласив его пройтись по внутреннему саду, сказал:

— Завтра утром я буду докладывать Верховному правителю о состоянии обороны провинции. Он уже наслышан о том, что ты построил на нашей границе. Многие даймё, которые были здесь, слышали от меня о твоих укреплениях. Похоже, интерес к тебе в столице растёт, и Верховный правитель хочет видеть тебя лично.

Дмитрий почувствовал, как в груди шевельнулось что-то похожее на страх — не тот животный страх, что он испытывал во время нападения, а более холодный, рассудочный, связанный с пониманием того, что от этой встречи может зависеть его дальнейшая судьба.

— Чего он хочет от меня, Сигэнорри-сама? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Того же, что хотел я, когда впервые увидел тебя, — ответил даймё с лёгкой усмешкой. — Он хочет понять, насколько ты полезен. В его глазах ты — не просто чужак, а возможный инструмент, который можно использовать для укрепления власти. Или, наоборот, опасность, которую следует устранить. Поэтому будь осторожен в словах, но не показывай слабости. Он ценит силу, даже если она скрыта под личиной смирения.

Следующим утром, когда небо над Эдо только начинало светлеть, Дмитрий, облачённый в своё лучшее тёмно-синее кимоно с гербом Сакакибара, отправился вслед за Сигэнорри и Феррейрой в главный зал для аудиенций. Тот находился в самом сердце замка — огромное помещение с высоким потолком, подпираемым резными деревянными колоннами, с полом, устланным безупречными татами. Вдоль стен, на возвышениях, сидели самураи высшего ранга, а в центре, на широком помосте, восседал сам Верховный правитель.

Дмитрий, не смея поднять глаз, опустился на колени у входа и, следуя наставлениям Феррейры, коснулся лбом циновки. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь лёгким шелестом одежд и далёким пением птиц за открытыми сёдзи.

Верховный правитель — в тот момент им был сам сёгун Токугава Иэясу, уже немолодой, но ещё полный сил человек с проницательными, чуть прищуренными глазами и лицом, на котором застыло выражение величавого спокойствия. Он не торопился начинать разговор, рассматривая Дмитрия с той же пристальностью, с какой рассматривают редкую вещь, прежде чем решить, стоит ли платить за неё предлагаемую цену. Наконец он заговорил, и его голос, низкий и повелительный, разнёсся по всему залу:

— Сакакибара Сигэнорри, я слышал о твоих успехах на южной границе. Говорят, ты выстроил такие укрепления, что ни один враг теперь не решится напасть на твои земли. И что во главе этого дела стоял этот чужеземец, которого ты мне привёл. Я хочу услышать от него самого, как ему удалось то, чего не могли сделать наши собственные мастера.

Феррейра, стоявший чуть сзади, начал переводить, его голос звучал спокойно и чётко, словно он привык к подобным церемониям. Дмитрий, услышав вопрос, сделал глубокий вдох и заговорил, тщательно подбирая слова, чтобы они звучали не как хвастовство, а как отчёт о проделанной работе:

— Господин, я не делал ничего необычного. Я просто использовал те знания, которые приобрёл за долгие годы работы с деревом, и применил их для того, чтобы защитить земли своего господина. В каждом народе есть свои хитрости, и я не считаю, что мои лучше здешних. Я лишь соединил то, что умею, с тем, что могут местные мастера, и это дало результат.

Верховный правитель слегка приподнял бровь — жест, который, как заметил Дмитрий, был похож на тот, что он видел у Сигэнорри в их первую встречу. Затем он задал ещё несколько вопросов — о материале, о времени строительства, о том, как именно Дмитрий организовывал работу сотен людей, о возможных слабых местах его укреплений. Дмитрий отвечал честно, стараясь избегать как преувеличений, так и недооценки собственного вклада. Он говорил о глине, которая защищает дерево от огня, о ловушках, которые заставят врага бояться каждого шага, о разделении сил, которое позволяет удерживать оборону даже при численном превосходстве нападающих.

Когда он закончил, сёгун долго молчал, глядя на него поверх сложенных на коленях рук. Затем повернулся к одному из советников и негромко произнёс несколько слов, которых Дмитрий не понял. Советник, согнувшись в поклоне, что-то записал на дощечке.

— Он сказал, — перевёл Феррейра уже на выходе, когда они покидали зал, — что ты, хоть и чужак, оказался достойным слугой своему господину, и что он рад, что в его владениях есть такие люди. Это большая честь, Дзимитори. Большая, чем ты можешь представить.

В последующие дни пребывания в Эдо Дмитрий встречался с несколькими другими даймё, заинтересованными в его опыте, и даже принял участие в обсуждении планов по укреплению северных границ страны — проекта, который обсуждался при дворе, но пока не был одобрен сёгуном. Он чувствовал, что его слова имеют вес, и это придавало ему уверенности.

Наконец, когда все дела были завершены, а Сигэнорри и Феррейра получили всё, ради чего они приехали, кортеж снова двинулся в обратный путь. Дорога домой, теперь уже знакомая, казалась короче, хотя гружёные повозки всё так же замедляли движение. Дмитрий ехал рядом с Феррейрой, они вспоминали встречи в столице, обсуждали какое впечатление оказал он на местное духовенство его ордена, какие выражения лиц были у святых отцов, когда узнали, что он простой ремесленник, варвар из северной страны, одетый, как самурай и ведущий себя соответственно, ко всему прочему находится ещё и под покровительством такого влиятельного даймё, как Сигэнорри — у многих это вызывало неподдельное изумление и массу вопросов без ответов.

Когда процессия на обратном пути остановились у того же постоялого двора, что и на пути в Эдо, Дмитрий, глядя на закат, который окрашивал небо в багрянец, сказал Феррейре:

— Я никогда не думал, что окажусь здесь. Что моя жизнь, такая простая и предсказуемая, повернётся так, что я буду стоять перед верховным правителем Японии и говорить с ним, как говорю сейчас с вами отец Феррейра. Иногда мне кажется, что я сплю и вижу удивительный сон.

Феррейра усмехнулся и положил руку ему на плечо:

— Мы все спим, пока не проснёмся, сын мой. А ты, Дзимитори, проснулся в той стране, где каждый день — школа. И, судя по тому, что я вижу, ты учишься быстрее, чем многие, кто родился здесь. Продолжай в том же духе — и, возможно, когда-нибудь ты сможешь не только строить стены, но и менять судьбы.

Дмитрий не ответил, лишь молча смотрел на затухающий огонь заката, чувствуя внутри странную тишину — ту, что бывает после долгого, трудного, но правильного пути, когда впереди уже не страшно, а позади не стыдно.