Нанятые даймё Такаги Ёсинагой синоби из соседней провинции — люди школы Кога, чьё ремесло передавалось из поколения в поколение вместе с домашними алтарями и родовыми именами, — вышли к лагерю ещё затемно, когда луна уже клонилась к западным вершинам, а звёзды над ущельем начали блёкнуть, растворяясь в подступающей предутренней синеве. Их было пятнадцать — ровно столько, сколько Идзуми Тададзанэ счёл достаточным для трёх задач, поставленных господином: убить чужеземца, сжечь оборонительные сооружения и устранить всех, кто мог бы продолжить дело вместо него. Они спускались с западного склона поодиночке, соблюдая между собой расстояние в добрый десяток шагов, и то, как они двигались, меньше всего походило на человеческую поступь — скорее на текучее, почти жидкое перемещение теней, что скользят по земле вслед за облаками, закрывающими луну. Одеты они были в сикакэ-дзюбан — плотно облегающие тело куртки и штаны из тёмно-синей, почти чёрной хлопковой ткани, выкрашенной соком ясеневой коры и индиго до того тёмного, глубокого оттенка, что при свете дня она казалась вороньим крылом, а в темноте и вовсе сливалась с тенью кустарника. Поверх куртки — короткая безрукавка, стянутая на поясе широким кушаком, куда были заткнуты футляры с сюрикэнами, короткий нож-танто в потёртых деревянных ножнах и моток тонкой пеньковой верёвки, просмолённой для прочности, а за спиной ножны с катаной. Лица их были укрыты сложенными в несколько слоёв полосами той же тёмной ткани — дзукин, — оставлявшими открытой лишь узкую щель для глаз, а на ногах — тёмные таби с разделённым большим пальцем и мягкие соломенные сандалии-варадзи, перевязанные крест-накрест до самой щиколотки, чтобы ни единый камешек, ни единая ветка не хрустнула под ногой в неурочный час. Двигались они пригнувшись, почти касаясь руками земли, перенося вес тела с пятки на носок настолько плавно, что даже чуткое ухо самурая, годами несущего караульную службу, различило бы в этом движении разве что случайный порыв ветра, шевельнувший траву. На подступах к лагерю, там, где вырубленный под будущий частокол склон переходил в относительно ровную террасу, где продолжала кипеть работа плотников, расхаживали часовые — молодые самураи из личной дружины Хаттори Кадзуо, выставленные охранять периметр строительства по строгому распорядку смен. Одеты они были легко, по-походному: тёмно-синие или землистого цвета хитатарэ — просторные куртки с широкими рукавами, схваченные под коленом штаны-хакама, а поверх — простые кожаные или лакированные пластинчатые нагрудники-до, надетые прямо поверх одежды без полного доспеха, ибо в ночном карауле полный набор брони с наплечниками и поножами сковывал бы движения и вымотал человека ещё задолго до рассвета. На головах у некоторых были лёгкие плетёные шлемы-дзингаса, похожие на широкополые шляпы из лакированной соломы, у иных — простые повязки хатимаки, стягивающие волосы и не дававшие поту заливать глаза. Вооружены часовые были длинными копьями-яри с гранёными, остро отточенными наконечниками, а на поясе, заткнутые за широкий оби, покоились неизменные два меча — длинный катана и короткий вакидзаси, — с которыми самурай не расставался даже во время сна, держа их рядом с собой. Прохаживаясь вдоль границы лагеря размеренным, привычным шагом, время от времени останавливаясь и вслушиваясь в темноту, но ночь, к их несчастью, была полна собственных, обманчивых звуков: стук топоров не смолкал даже в предрассветный час, плотники продолжали работать посменно при свете масляных плошек и факелов, торопясь наверстать упущенное время за предыдущий день из-за лившего дождя; визжали пилы, перекликались усталые голоса землекопов, где-то мычал потревоженный вол — и в этом гуле человеческого труда лёгкий шорох осыпающейся под ногой синоби земли или еле слышный шелест раздвигаемых веток кустарника тонул без остатка, не долетая до настороженного, но перегруженного посторонним шумом слуха.

Синоби разделились ещё на подходе к лагерю, растекаясь по трём направлениям согласно заранее составленному плану: одна группа, самая многочисленная, должна была снять внешних часовых и не дать им поднять тревогу; вторая — незаметно проникнуть к местам, где хранились чертежи и рабочие записи Дмитрия, чтобы предать их огню вместе с укреплениями; третья, всего из двух человек, отделилась от основной группы ещё раньше остальных и устремилась к одиноко стоящему в стороне от прочих построек шатру, где, как доносили лазутчики, спал белый чужеземец — тот самый, ради чьей смерти и была затеяна вся эта ночная вылазка.

Первого часового они убили без единого звука. Он остановился на границе света, отбрасываемого дальним костром, и на мгновение обернулся, вглядываясь во тьму — то ли почудился ему шорох, то ли просто сработала многолетняя выучка караульного, — и в этот самый миг из темноты позади него метнулась тень. Тонкий шнур, скрученный из промасленного конского волоса и потому почти невидимый в темноте, лёг ему на шею и стянулся с той стремительной, безжалостной силой, какую даёт долгая, доведённая до автоматизма тренировка. Самурай не успел даже вскинуть руки к горлу — колено синоби упёрлось ему в поясницу, не давая вырваться, а шнур сдавливал шею всё туже, пока тело не обмякло и не осело на землю бесформенной грудой, из которой ещё несколько секунд вырывалось хриплое, угасающее дыхание. Другого часового, стоявшего чуть дальше у самой кромки леса, ждала участь ещё более скорая: короткий нож-танто, узкий и остро отточенный с обеих сторон лезвия, вошёл ему точно под лопатку, в то самое место, где сходятся крупные сосуды, и человек умер прежде, чем успел осознать, что произошло, — лишь странно, будто в поклоне, качнулся вперёд и упал лицом в примятую траву. Двое, продолжили своё движение вдоль полосы низкорослого кустарника, огибавшей лагерь с восточной стороны, туда, где у входа в шатёр под навесом сидел на низком чурбаке приставленный охранять чужеземца самурай по имени Тэцуро. Это был крепкий мужчина лет сорока пяти, из тех проверенных, немолодых уже воинов, которым Хаттори Кадзуо доверял самые ответственные посты именно потому, что за их плечами лежал не один десяток лет службы и не одна пережитая стычка. Одет он был поверх обычного тёмного кимоно в лёгкий кожаный доспех, крашенный в глубокий бордовый цвет, с нашитыми на грудь металлическими пластинами и родовым гербом клана Сакакибара на плече; голову его прикрывала лёгкая войлочная шапка, а рядом, прислонённое к нему, стояло длинное копьё, хотя главным его оружием, как и у всякого самурая, оставались заткнутые за пояс катана и вакидзаси. Всю ночь он честно нёс караул, но третий час непрерывного бдения у почти прогоревшего костра, убаюкивающее потрескивание углей и предрассветная сырость, забирающаяся под одежду, делали своё дело — веки его то и дело смыкались против воли, голова клонилась к груди, и он вздрагивал, просыпаясь от собственной дремоты, устыжённый и раздражённый на себя за эту слабость.

Именно в эти минуты мимо его поста, стараясь ступать неслышно, прошла Юки. Она поднялась раньше обычного, ещё до того, как небо на востоке начало сереть, — задумав сходить в ближайший лесок за акэбией, пока эта полудикая лиловая лиана, обвивающая стволы придорожных деревьев, ещё не пронизана насквозь утренним солнцем и не облюбована прочими охотниками до её сладкой, полупрозрачной мякоти. Она шла быстрым, лёгким шагом, на ходу закалывая растрепавшиеся за ночь волосы длинной деревянной шпилькой, и, поравнявшись с шатром, где спал Дзимитори-сан, невольно замедлила шаг, завидев у дотлевающего костра клюющего носом Тэцуро. Услышав лёгкие, шаги, тот сразу встрепенулся, машинально положив ладонь на рукоять меча, но, разглядев в предрассветных сумерках знакомую фигуру, слегка расслабился, невольно залюбовавшись её плавной, почти танцевальной походкой и нежными, ещё сонными чертами лица, позволил себе сдержанную, чуть отеческую улыбку.

Подойдя ближе, Юки поклонилась и негромко поздоровалась. Тэцуро в ответ качнул головой и спросил с ленивой хрипотцой в голосе:

— Куда это ты так рано собралась, Юки?

— Ах, Тэцуро-сан, хочу в ближайший лесок сходить, пока солнце не встало, нарвать акэбии, — отозвалась она, и в её тихом, чуть насмешливом голосе промелькнуло что-то озорное, свойственное только очень молодым девушкам, ещё не растратившим детскую лёгкость на тяготы взрослой жизни.

— Ты не боишься ходить одна?

— А что делать? Вы ведь господин на посту, я же не могу вас попросить меня сопроводить. — Она тихо рассмеялась, глядя на него с нарочитым, шутливым лукавством.

Тэцуро позволил себе снисходительную улыбку, разгладив пальцами короткие усы, и ответил с той же ленивой добродушностью:

— Иди, Юки, не надо меня соблазнять — я для тебя слишком перезревший фрукт.

Она хихикнула, ещё раз поклонилась и, лёгкой поступью миновав его пост, направилась в сторону тёмной, ещё не тронутой рассветом полосы леса, видневшейся шагах в пятидесяти от лагеря. Тэцуро проводил её взглядом, вздохнул и, поёжившись от накатившей утренней свежести, снова подсел ближе к почти погасшим углям, подбросив в них пару сухих веток.

Юки тем временем зашла в густой придорожный кустарник, огляделась по сторонам — сквозь редкие просветы в ветвях было видно, как Тэцуро задумчиво смотрит на разгорающийся костерок, — и, приподняв полы длинного кимоно, присела, собираясь справить нужду перед тем, как углубиться дальше в лес. Именно в этот момент где-то совсем рядом хрустнула сухая ветка, а следом мелькнула быстрая, низкая тень, скользнувшая между стволами. Сердце Юки испуганно замерло — места здесь были дикие, водились и кабаны, и лисы, хотя непрестанный шум стройки, казалось бы, давно должен был отпугнуть всякого зверя. Но то, что она увидела в следующее мгновение сквозь редкие ветви, заставило её похолодеть куда сильнее: по земле, пригнувшись и почти сливаясь с тенями, к шатру Дмитрия крались две тёмные, стремительные фигуры. Не успев до конца осознать, кто перед ней, повинуясь лишь безотчётному, животному чувству опасности, Юки резко одёрнула на себе кимоно и выскочила из зарослей, крикнув во весь голос, обращаясь к дремлющему у костра стражу:

— Тэцуро-сан! Рядом кто-то есть! Берегитесь!

Тэцуро вскинулся, ещё не до конца стряхнув с себя остатки сонного оцепенения, не успев толком понять, откуда и о чём его предупреждают, — в этот самый миг ему в горло, с глухим, коротким звуком, вошёл брошенный из темноты сюрикэн. Это была плоская, отшлифованная до блеска, сделанная из металла так называемая звезда сэмбан-сюрикэн, имеющая четыре, остро заточенных лучах — не более ладони в поперечнике, но каждое её ребро было доведено точильным камнем до бритвенной остроты, а центр утяжелён так, чтобы при броске она летела ровно, без кувырканий, точно в цель. Тэцуро не успел даже вскрикнуть — лишь схватился обеими руками за шею, силясь нащупать и вырвать глубоко засевший в горле кусок острого металла, захрипел, обливаясь хлынувшей кровью, и, сделав два неверных, качающихся шага, тяжело осел на землю у самого костра. Юки, не помня себя от ужаса, бросилась бежать в сторону шатра, крича и зовя на помощь так громко, как только позволяли лёгкие. Но добежать ей было не суждено: ещё одна тёмная фигура вынырнула будто из-под самой земли, наотмашь, без замаха, коротким и точным движением рассекла воздух коротким мечом — лезвие прошло по лицу и груди девушки глубокой, страшной раной от скулы до самого низа. Юки вскрикнула — тонко, почти по-детски, — захлебнулась хлынувшей в горло кровью и, не устояв на ногах, упала навзничь, глядя уже стекленеющими, полными предрассветного неба глазами куда-то ввысь, где меркли последние звёзды. Но её крик, короткий и страшный, всё же был услышан. Синоби ещё не успели снять всех часовых по периметру лагеря, и потому ближайший к месту происшествия самурай, вырвав из ножен катану, бросился на голос, ещё не понимая, что случилось, — и был сражён метко брошенным в него из темноты ножом, вошедшим точно между рёбер. Работавшие неподалёку с брёвнами крестьяне, заслышав крик и звон стали, начали тревожно оборачиваться, вглядываясь в сумрак в поисках источника опасности, ещё не осознавая до конца, что этот предрассветный час станет для многих из них последним в жизни.

В это самое время Дмитрий, мирно спавший в своём шатре, проснулся от постороннего шума — не столько услышав его, сколько ощутив всем существом ту особую перемену в воздухе, что предшествует беде. Поначалу он хотел не придавать этому значения и снова забыться сном, списав тревогу на обычную ночную возню лагеря, но что-то — то ли многолетний, ещё из прежней жизни выработанный инстинкт самосохранения, то ли обострившееся за эти месяцы жизни здесь чутьё — заставило его резко подняться с татами, на котором он спал, и замереть, вслушиваясь в темноту. Полог его шатра осторожно, почти беззвучно раздвинулся, но в кромешной темноте он не смог сразу разглядеть вошедшего, а тот, соответственно, тоже не сумел с первого взгляда различить сидящую фигуру Дмитрия среди смятых одеял. Зато он увидел, как в тусклом свете, пробивавшемся сквозь щель полога, коротко блеснуло лезвие меча, — и мозг мгновенно, ещё до всякой сознательной мысли, распознал в этом блеске смертельную угрозу. Мгновением позже вошедший, разглядев наконец сидящую фигуру, с гортанным, хриплым выкриком метнулся вперёд, занося меч для рубящего удара сверху вниз. Дмитрий лишь чудом успел в последнюю долю секунды увернуться в сторону — лезвие с сухим треском разрубило татами в том самом месте, где он лежал мгновение назад, и прямо физически, всем телом ощутил, как совсем рядом с лицом промелькнул рассекаемый клинком поток воздуха. Дальше он действовал уже не размышляя, повинуясь чистому, животному инстинкту выживания: вскочив на ноги, бросившись вперёд, он обхватил нападавшего в стремительном захвате, не давая тому ни развернуться, ни замахнуться для нового удара, и с силой толкнул его назад, врезаясь в деревянные подпорки шатра. Хлипкое сооружение затрещало и повалилось, увлекая обоих наружу, на прохладную, влажную от росы траву. Здесь в воздухе уже стоял гомон, крики, звенела скрещивающаяся сталь.

Дмитрию удалось подняться на ноги первым — его противник на мгновение замешкался, запутавшись в упавшей ткани шатра, и тот, не теряя ни секунды, со всей яростью отчаяния впечатал голую пятку тому прямо в скрытое тканью лицо. Раздался глухой, короткий стон, и синоби на мгновение обмяк. Но с другой стороны к нему уже бежал второй нападавший — крепкий, невысокий человек, облачённый в такую же тёмную сикакэ-дзюбан, с непокрытой уже головой, — судя по всему, дзукин слетел с него в горячке короткой стычки, — обнажив короткие, коротко остриженные волосы и жёсткое, не по-крестьянски свирепое лицо. В руке он держал занесённый над головой прямой короткий меч, готовясь нанести удар с разбега. Дмитрий был безоружен, и потому не придумал ничего лучше, чем броситься бежать вглубь лагеря, в сторону различимых в предрассветном сумраке очертаний строящихся укреплений, где, как он надеялся, ещё оставались дерущиеся самураи, способные его прикрыть. Крестьяне, сообразив наконец, что происходит настоящее нападение, похватали всё, что попадалось под руку из плотницкого и землекопного инструмента — топоры, кирки, долота, — и, сбиваясь в неровные, испуганные, но уже готовые обороняться группы, попытались прийти на помощь немногочисленным сражающимся самураям, которых теснили со всех сторон. Один из крестьян, самый молодой и быстроногий из землекопов, не сговариваясь ни с кем, бросился бежать по дороге в сторону ближайшей деревни — искать подмогу, хотя все понимали, что даже самый быстрый бегун не успеет привести помощь раньше, чем решится исход этой короткой, страшной схватки.

Дмитрий, тем временем петляя между палатками и штабелями заготовленного леса, взбежал по свежесколоченным ступеням на почти достроенный участок укреплений, схватил обеими руками первую попавшуюся под руку незакреплённую балку — тяжёлый, шершавый брус в руку толщиной, — и, развернувшись, принялся отмахиваться ею от настигавшего его синоби. Здесь, на узком верхнем настиле частокола, места для манёвра почти не оставалось, и нападать по двое было попросту негде — противники вынуждены были наступать на него по одиночке. Дмитрий парировал его быстрые, точные удары, стараясь тяжёлой балкой выбить меч его из рук, но чувствовал, как с каждым мгновением руки наливаются свинцовой усталостью, а движения соперника, напротив, остаются такими же выверенными и стремительными. Тот успел нанести ему несколько неглубоких, но болезненных порезов на предплечьях и боку — тонкая ткань ночного кимоно не защищала от остроты клинка. Кто-то из столпившихся внизу крестьян, разглядев происходящее наверху, метнул в синоби тяжёлое плотницкое долото — тяжёлый, неуклюжий на вид бросок, но удачно пришедшийся тому в бедро. От неожиданной, острой боли синоби на мгновение отвлёкся, и Дмитрий, не раздумывая, вложил в удар балкой весь остаток сил. Тот не удержался на узком настиле, с коротким вскриком сорвался вниз, где поджидавшие крестьяне в несколько секунд закончили дело своими инструментами. Второй противник, которого Дмитрий оглушил у собственного шатра, не успел атаковать, так как был убит взобравшимися следом крестьянами.

Отбросив в сторону тяжёлую, уже ненужную балку, Дмитрий поднял с настила выпавший из руки убитого меч — тот оказался неожиданно тяжёлым, непривычным по балансу, но, как ни странно, хорошо лёг в ладонь, будто самой рукоятью подсказывая нужный хват. Бой тем временем продолжался с прежним ожесточением: один из уцелевших синоби, отступив к самому краю укреплений, поджёг от тлеющего в руке фитиля глиняную бомбу-хороку-дама и с силой швырнул её в основание деревянного частокола. Глиняная оболочка разбилась о брёвна, выплеснув горючую смолистую жидкость, и пламя, жадно лизнув сухое дерево, начало быстро расползаться вверх. Несколько крестьян, завидев огонь, тут же бросились к ручью с вёдрами, спеша залить занимающееся пламя прежде, чем оно успеет охватить весь участок укрепления.

Дмитрий, приблизился со спины к синоби, сражавшемуся в этот миг с одним из уцелевших самураев, — и, неловко, без всякого воинского изящества, но с отчаянной силой обречённого человека, всадил клинок тому глубоко в спину. Синоби закричал коротким, захлебнувшимся криком, тело его выгнулось дугой, а самурай, воспользовавшись мгновением, с силой довершил удар, разрубив противника почти пополам. Горячая, липкая кровь брызнула Дмитрию на лицо и одежду, и он невольно отшатнулся, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Самурай, тяжело, хрипло дыша, лишь коротко кивнул ему в знак одобрения и, не задерживаясь бросился на помощь другим, всё ещё сражавшимся у дальнего края укреплений.

Дмитрий, оставшись один, спустился вниз и присоединился к крестьянам, помогая тушить занимающийся то тут, то там огонь: ещё несколько глиняных бомб успели забросить в деревянную часть построек умирающие синоби, прежде чем последние из уцелевших, теснимые самураями, пали под их ударами мечей. Оставшиеся в живых защитники лагеря, тяжело дыша, залитые собственной и чужой кровью, медленно обходили усеянную телами территорию, вглядываясь в лежащих в поисках хотя бы одного ещё живого синоби, которого можно было бы допросить. На востоке уже разгорались первые, ещё бледные лучи восходящего солнца, окрашивая клубы дыма над тлеющими участками частокола в тревожный розовато-серый цвет, когда со стороны дороги послышался нарастающий топот множества лошадиных копыт. К лагерю на полном скаку приближался вооружённый отряд, который возглавляли сам Сакакибара Сигэнори и его главный самурай Хаттори Кадзуо, — весть о нападении, переданная через прибежавшего крестьянина какой задыхаясь от быстрого бега только и смог в двух словах сказать про нападение на стройку и потерял сознание. Эту новость немедленно озвучил под утро пришедший к даймё Кадзуо в его резиденции, и тот, не теряя времени на промедление, поднял небольшой отряд своих воинов, лично помчался в ущелье. Сигэнори первым спрыгнул с седла, даже не дожидаясь, пока конь окончательно остановится, и бросился к укреплениям, тревожно вглядываясь в поднимающийся синий дым от почерневших от копоти брёвен постройки — пытаясь понять насколько сильно пострадало сооружение, которому было отдано столько сил и времени? Но крестьяне успели вовремя справиться с огнём, и ущерб, к общему облегчению, оказался незначительным: обгорели лишь верхние венцы одного из участков стены да частично выгорел настил площадки для стрелков, но основа укрепления — рвы, земляные валы, подземные лазы — осталась нетронутой. Убедившись в этом, Сигэнори быстрым шагом направился прямиком к Дмитрию, что стоял среди прочих уцелевших, весь перепачканный чужой кровью и копотью, всё ещё сжимая в руке чужой, непривычный меч. Даймё затараторил по-японски так быстро и взволнованно, что Дмитрий сумел разобрать из потока слов лишь одно — не ранен ли он, цел ли? Тщательно, с усилием подбирая немногие известные ему японские слова, Дмитрий поклонился и ответил, что с ним всё в порядке, — хотя саднящие порезы на руках и боку говорили об обратном. Утро между тем вступало в свои права; прибывшие вместе с Сигэнори самураи, спешившись, принялись помогать измученным крестьянам стаскивать тела погибших в одно место, укладывая их рядами вдоль края лагеря, — и среди этих неподвижных, укрытых наспех найденной тканью тел лежала и Юки, чьё бегство и предупреждающий крик, в сущности, спасли жизнь тому самому чужеземцу, ради которого весь этот кровавый рассвет и был затеян.