Работы в ущелье не останавливались уже вторую неделю, и время для Дмитрия слилось в одну сплошную, лишённую границ полосу — рассвет отличался от заката разве что цветом неба, а не сменой занятий. Землекопы копали, плотники тесали брёвна. Когда солнце садилось за гряду холмов, работа не замирала: на вбитых в землю шестах развешивали просмоленные факелы, и в их неровном, дрожащем свете ущелье превращалось в подобие преисподней — чёрные фигуры людей, орудующих лопатами и топорами, длинные, пляшущие тени на скалах, запах гари и свежей земли, смешанный с хвойным духом распиленной сосны. Сигэнори распорядился недвусмысленно: пока работа не завершена, она не должна прерываться ни на час. Работников делили на смены по десять-двенадцать часов в каждой, и едва одна партия, шатаясь от усталости, покидала ущелье, ей на смену тут же заступала другая, свежая, только что поднявшаяся из окрестных деревень. Только сам Дмитрий, единственный, кто знал общий план всех трёх линий обороны и всех скрытых ловушек между ними, не мог позволить себе такой роскоши — сменщика у него не было и быть не могло, и потому спал он теперь урывками, по три-четыре часа за ночь, чаще всего прямо на месте, в невысоком холщовом шатре, поставленном для него в стороне от основной стройки, у самого подножия скалы, откуда были видны сразу обе нижние линии укреплений.

Шатёр этот появился на третий день после начала масштабных работ, когда Хаттори Кадзуо, заметив, что чужестранец уже вторые сутки не покидает ущелье, коротко распорядился — и уже к вечеру того же дня несколько плотников, оторванные ненадолго от основной стройки, поставили у скалы лёгкий, но крепкий каркас, обтянутый плотной, вощёной тканью, непроницаемой для дождя. Внутри — циновка, тонкое одеяло, низкий столик для чертежей и небольшая масляная лампа, которую Дмитрий, возвращаясь под утро с обхода, зажигал, чтобы в последний раз, уже сквозь дрёму, свериться со своими схемами. Рядом, под отдельным навесом, была устроена и его личная кухня — сюда Мидори теперь не приходила, слишком далеко было от деревни, и её заменила молодая крестьянка по имени Юки, приставленная старостой специально для того, чтобы готовить чужестранцу отдельно от общего котла. Сигэнори распорядился на этот счёт лично, через Кадзуо: мастер должен есть не то, что достаётся простым землекопам, а сытную, привычную ему пищу, как они говорили: истощённая недоеданием голова хуже считает шаги и углы. Впрочем всем, кто участвовал в создании защитных сооружений по приказу даймё выдавалась усиленная пайка еды, потому что обессиленный от плохого питания работник, будет хуже махать топором и рыть землю. Дмитрий же впервые за всё время пребывания здесь в своей миске, помимо риса и рыбы, начал обнаруживать настоящее мясо: то куски дичи, добытой по особому разрешению Кадзуо на ближайших склонах, то птица — жёсткая, жилистая, но всё же курятина, зажаренная на углях с тем же кунжутным маслом, к которому он уже успел привыкнуть. Юки, застенчивая, немногословная девушка лет двадцати, приносила ему еду прямо в ущелье, туда, где он в это время находился, и, дождавшись, пока он поест хоть немного, забирала пустую посуду и уходила, кланяясь, — Дмитрий, признаться, чаще всего съедал едва половину принесённого, слишком уставший, чтобы по-настоящему чувствовать голод, а не просто механически заталкивать в себя пищу, как заталкивают дрова в печь, чтобы она не погасла.

Первая линия обороны — та самая, что перекрывала ущелье в самом узком его месте, — была почти завершена. Двойной частокол из заострённых сосновых брёвен, вкопанных на две трети своей длины и наклонённых навстречу нападающим под углом, который Дмитрий на глаз определил градусов в пятнадцать, чтобы штурмовые лестницы и приставные жерди соскальзывали с гладкой, ошкуренной поверхности брёвен, не находя опоры, — этот частокол тянулся теперь сплошной стеной поперёк всего ущелья, от одного скалистого склона до другого, и был высотой в два человеческих роста, считая от дна вырытого перед ним рва. Сам ров, глубиной около полутора метров и такой же примерно ширины, был уже почти выкопан, и Дмитрий, обходя его края, лично указывал, где именно вбивать заострённые колья, которые предстояло замаскировать тонким слоем веток, соломы и сверху присыпать землёй, — так, чтобы неосторожный воин, прыгнувший вперёд, обнаружил ложное дно там, где ожидал твёрдую землю. За частоколом, изнутри, был устроен узкий боевой ход — приподнятая над землёй на невысоких сваях дощатая дорожка, по которой защитники могли перемещаться вдоль всей линии обороны, стреляя через специально прорубленные щели-бойницы, расположенные достаточно низко, чтобы бить по ногам и корпусу штурмующих, но достаточно узко, чтобы вражеские стрелы не находили в них лёгкой добычи. «Это, — объяснял Дмитрий через Феррейру одному из старших самураев, приставленных к нему для надзора за работами, — не просто стена. Это стена, из-за которой можно стрелять, оставаясь почти невидимым, а враг, штурмующий её, вынужден карабкаться вверх, теряя равновесие, теряя дыхание, теряя людей ещё до того, как доберётся до верха».

Вторая линия, расположенная выше по склону, ближе к самому перевалу, задумывалась иначе — не как сплошная преграда, а как приподнятая платформа для стрелков, укрытая за плетёными из ивовых прутьев щитами, обмазанными для защиты от огня глиной. Здесь, на естественном скальном выступе, возвышавшемся над узкой тропой шагов на десять, Дмитрий распорядился настелить дощатый помост, способный вместить разом два десятка лучников, а позже, если удастся раздобыть достаточно мушкетов, — и такое же число стрелков с огнестрельным оружием. Смысл этой второй линии был прост и вместе с тем коварен: если враг всё же проломит или обойдёт первую преграду, он окажется на узком, зажатом между скал участке дороги, полностью простреливаемом сверху, — и уйти оттуда, кроме как вперёд, под новый обстрел, или назад, через уже разрушенный частокол, будет попросту некуда. Именно этот участок, лежащий между первой и второй линиями, Дмитрий про себя называл «мешком» — по-русски, конечно, ибо японского слова для такого понятия он не знал, да и вряд ли оно тут вообще существовало, — и именно здесь, в этом самом мешке, разворачивалась теперь та часть работ, что интересовала его самого больше всего.

На дне узкой теснины, землекопы, приведённые из ближайших рыбацких деревень, под руководством старого, немногословного самурая по имени Огата — того самого, что был приставлен к Дмитрию Кадзуо специально для консультаций по военному делу, — начали рыть первый из подземных ходов. Замысел был прост, но для этих мест совершенно неслыханный: узкий, невысокий лаз, укреплённый деревянными стойками, чтобы не осыпался, уходил вбок от основной тропы, под скальный козырёк, и выводил на поверхность саженях в двадцати позади предполагаемой позиции штурмующих. Через этот лаз небольшой отряд лучников или копейщиков мог в решающий момент боя внезапно оказаться в тылу у наступающего противника, нанести короткий, разящий удар — и снова исчезнуть под землёй прежде, чем враг успеет опомниться и организовать погоню. Огата, поначалу отнёсшийся к затее чужестранца с нескрываемым скепсисом, но после нескольких дней работы признал, вопреки собственной сдержанности, что план не лишён смысла, — он лично прошёл по готовому уже участку туннеля, пригнувшись, ощупывая укреплённые стойками стены, и, выбравшись наружу, коротко произнёс, а Феррейра перевёл: «Ни один воин, обученный сражаться лицом к лицу, не готов к тому, чтобы земля разверзлась у него за спиной. Это не просто хитрость — это оружие против самого духа противника».

Второй туннель, короче первого, вёл от тайного укрытия за второй линией обороны к небольшой пещере в скале, заранее расширенной и укреплённой, — здесь Дмитрий задумал устроить нечто вроде подземного склада и одновременно укрытия для резерва: десяток воинов могли пересидеть здесь первый, самый яростный натиск противника, а затем, когда основные силы штурмующих увязнут в боях за первую и вторую линии, выйти через боковой лаз и ударить с фланга, куда враг меньше всего будет ожидать удара. Третий, самый амбициозный замысел Дмитрия — целая сеть узких, переплетающихся ходов под самым «мешком», тем открытым пространством между первой и второй линиями, — пока существовал только на бумаге, потому что для его исполнения требовалось куда больше рук и куда больше времени, чем было в распоряжении Дмитрия сейчас. Реалистично оценивая объём работ — а он, пусть и не будучи военным инженером, достаточно понимал в земляных и плотницких работах, чтобы прикинуть трудозатраты, — Дмитрий сказал Феррейре, что первую линию обороны, включая ров и частокол, при нынешних темпах и при полусотне рабочих рук, занятых посменно круглые сутки, можно было закончить недели за три с половиной, вторую платформу для стрелков — ещё за полторы недели, а вот на всю систему подземных ходов, если делать её как следует, с укреплением стен, с вентиляционными отдушинами, с запасными выходами на случай обвала, могло уйти ещё месяца полтора, а то и два, если работать теми же силами. Полностью же весь комплекс укреплений, включая третью, самую верхнюю линию у перевала, которую предстояло начать проектировать только после завершения первых двух, по самым скромным прикидкам Дмитрия должен был занять никак не меньше четырёх-пяти месяцев непрерывного труда — при том, что в его прежней, оставленной жизни подобные земляные и деревянные работы, будь они организованы современной техникой, заняли бы от силы пару недель. Здесь же всё делалось руками, лопатами, топорами, силой человеческих спин, и Дмитрий, глядя на это, каждый раз поражался тому, с какой нечеловеческой выносливостью местные крестьяне и ремесленники переносили труд, показавшийся бы в его прежнем мире просто немыслимым.

Отец Феррейра появлялся теперь у ущелья почти каждый день, невзирая на то, что путь от миссии сюда занимал добрых два часа пешего хода по горным тропам, и Дмитрий, завидев издалека его чёрную, слегка сгорбленную фигуру, каждый раз откладывал инструмент, позволяя себе короткую передышку.

— Ты выглядишь так, будто не спал неделю, сын мой, — сказал священник как-то вечером, присаживаясь на свежесрубленное бревно рядом с шатром и с тревогой разглядывая тёмные круги под глазами Дмитрия. — Даймё торопит тебя сверх всякой меры. Я говорил с ним об этом — сказал, что мастер, доведённый до полного изнеможения, начнёт ошибаться в расчётах, а ошибка в таком деле может стоить дороже, чем лишняя неделя ожидания. Он выслушал меня внимательно, но, признаться, не думаю, что моё слово сильно изменило его намерения.

— Онэгай симасу, дайдзёбу дэс, Феррейра-сама, — ответил Дмитрий, старательно, хоть и с тяжёлым, режущим слух акцентом выговаривая японские слова, а затем, не удержавшись, добавил уже на английском: — Спасибо за заботу, святой отец, но я справляюсь. Голова ещё соображает, руки ещё держат инструмент. Хуже будет, если я остановлюсь сейчас, — тогда придётся заново вспоминать, на чём я остановился, а времени я так понимаю на это нет. Из того, что вы мне рассказали, вероятность возникновения войны здесь очень велика, поэтому чем скорее эти укрепления будут готовы тем больше шансов, что потенциальный враг не пройдёт дальше, что для нас всех, включая вас— это является наиважнейшим делом, не зря вы так внимательно следите за ходом работ, верно?

Феррейра, слегка склонил голову соглашаясь:

— Естественно, я и мои братья каждый день молимся, чтобы всемогущий Господь вразумил всех и не допустил войны, но…к сожалению наши мольбы остаются пока неуслышанными. Беда в том, что если нападавшие прорвутся в эту часть провинции, то они не станут разбираться и устроят настоящую бойню, убьют всех, включая меня и моих братьев во христе.— Феррейра широко перекрестился.— Потом слегка усмехнулся и продолжил:

— Ты делаешь успехи в японском языке быстрее, чем я мог надеяться, Дзимитори. — Ещё месяц назад ты едва мог связать два слова, а теперь строишь целые фразы, пусть и с ошибками, но так, что тебя теперь можно понять без переводчика. Даже Сигэнори-сама, человек, скупой на похвалу, как ты уже, наверное, успел заметить, отметил это при мне на днях — сказал, что чужеземец, который так быстро учится их языку, и ремеслу войны разом, стоит той цены, которую он платит за его содержание.

Действительно, в один из последних визитов Сигэнори, объезжавшего ход работ верхом в сопровождении небольшой свиты, Дмитрий, завидев приближение даймё, поспешил навстречу и, склонившись в положенном поклоне, произнёс без подсказки Феррейры, хоть и медленно, подбирая каждое слово:

— Сигэнори-сама, коно сэн — иппонмэ но боряку канрё чикай дэс. (Сигэнори-сама, эта линия — первая линия обороны — близка к завершению).

Даймё, услышав эту фразу, чуть приподнял бровь — точно так же, как в первый раз, когда Дмитрий произнёс своё первое приветствие во дворе усадьбы, — и на его губах появилась та самая сдержанная, но безошибочно узнаваемая усмешка удовлетворения, с какой смотрят на удачно сделанное вложение.

— Хорошо, — коротко сказал он по-японски, и Дмитрий, уже без перевода, понял это слово так же ясно, как понял бы его на родном языке.

Но пока Дмитрий и его работники сражались с деревом и землёй в тесном горном ущелье, куда более серьёзная борьба разворачивалась далеко отсюда, в столице, при дворе умирающего регента, и вести оттуда, доходившие до Сигэнори через цепочку доверенных людей, купцов и странствующих монахов, становились день ото дня всё тревожнее. В один из вечеров, вернувшись в замок после очередного объезда укреплений, даймё собрал в той же самой комнате с расписанными соснами и журавлями своих ближайших военачальников — числом пятеро, не считая самого Хаттори Кадзуо, — людей испытанных, повидавших не одно сражение, чьи имена Дмитрий, доведись ему присутствовать при этом разговоре, вряд ли сумел бы запомнить с первого раза, но чьё мнение в этих землях весило больше, чем мнение любого столичного советника.

— Регент Хидэёси, — начал Сигэнори, разворачивая на низком столе свиток с последним донесением, — по всем сведениям, доживает последние недели, если не дни. Лекари при дворе уже не скрывают этого даже от простых слуг. И как только он закроет глаза в последний раз, совет пяти старейшин, назначенный им опекать малолетнего Хидэёри, рассыплется на глазах — можете быть в этом уверены так же твёрдо, как в том, что завтра взойдёт солнце.

Один из военачальников, пожилой самурай по имени Ямагути, чьё лицо было испещрено старыми шрамами от давних сражений, подался вперёд.

— Мой господин, из Осаки дошли слухи, что Токугава Иэясу уже начал раздавать земли своим сторонникам, будто он единственный правитель страны, а не один из пяти опекунов при малолетнем наследнике. Исида Мицунари, по тем же слухам, в ярости — он собирает вокруг себя тех даймё, что не доверяют амбициям клана Токугава, и, как говорят, уже отправил тайные письма в западные провинции, призывая готовиться к сопротивлению.

— Именно так мне и доносят, — кивнул Сигэнори. — А это значит, что вопрос уже не в том, начнётся ли война, а в том, когда именно она начнётся и с какой стороны первой хлынет удар. Я уже принял решение: наш клан встанет на сторону Токугавы, когда придёт время объявить об этом открыто, но до тех пор мы должны быть готовы защитить собственные земли от любого, кто попытается воспользоваться смутой, чтобы урвать себе кусок чужой провинции, пока законный хозяин занят большой войной на стороне.—Он обвёл взглядом присутствующих и остановился на карте, грубо начертанной на большом листе бумаги, где были обозначены не только южное ущелье, но и другие уязвимые участки границы провинции — горный перевал на западе, узкая прибрежная полоса на севере, где мог высадиться десант с моря, и небольшой брод через реку на востоке, единственное место, где конница могла перейти водную преграду без риска увязнуть.

— Дзимитори-сан, занят южным ущельем, и будет им заниматься ещё не один месяц, прежде чем закончит все три линии обороны так, как задумал, — продолжал даймё. — Но у нас нет времени ждать, пока он завершит одно дело, прежде чем взяться за следующее. Поэтому я распорядился уже сейчас начать работы и на других участках, силами местных плотников и старост, — пусть не таких искусных, как у чужеземца, но хоть какие-то укрепления лучше, чем полное их отсутствие. Как только южное ущелье будет готово — а первая линия, по словам самого мастера, будет закончена уже через несколько дней, — я намерен перебросить Дзимитори на другие рубежи в качестве главного распорядителя всех оборонительных работ провинции. Пусть он проверит то, что уже сделано местными силами, укажет на ошибки, поправит там, где нужно, и станет тем единым разумом, что свяжет все наши укрепления в одну общую, продуманную систему обороны, а не разрозненный набор кое-как сколоченных заборов.

Ямагути, выслушав это распоряжение, слегка склонил голову, но не удержался от вопроса, который, судя по выражению лиц остальных военачальников, интересовал не его одного:

— Мой господин, а как быть с людьми? Мы уже собрали сотню работников для южного ущелья, а сёгунат, как вам известно, требует ещё и удвоенного числа копий по первому призыву. Где взять достаточно рук на всё сразу?

— Об этом я тоже подумал, — ответил Сигэнори. — Старостам всех деревень провинции разослан новый указ: составить списки не только годных к воинской службе мужчин, но и тех, кто владеет каким-либо ремеслом, полезным для строительства укреплений, — плотников, каменщиков, бондарей, даже тех, кто просто силён и вынослив и способен копать землю от рассвета до заката. По последним подсчётам, — он сверился с ещё одним из лежавших перед ним свитков, — у нас в провинции набирается около трёхсот таких работников сверх тех, кто уже призван или готовится к призыву в качестве воинов. Этого хватит, чтобы, распределив их по трём или четырём участкам одновременно, вести работы сразу на всех уязвимых рубежах, пусть и не так быстро, как хотелось бы, но неуклонно, без остановки ни днём, ни ночью.

Кадзуо, до этого молчавший, позволил себе добавить:

— Мой господин, помимо этого, из Нагасаки через миссию отца Феррейры пришли добрые вести: голландские купцы согласились продать нам партию мушкетов и достаточный запас пороха и свинца, хотя цена, которую они запросили, оказалась выше обычной — сказывается то, что оружие сейчас скупают все даймё разом, готовясь к неизбежному. Первая партия должна прибыть морем в течение месяца.

— Хорошо, — кивнул Сигэнори с явным облегчением в голосе. — Пусть эти мушкеты в первую очередь направят на вторую линию обороны в южном ущелье. Огнестрельное оружие, бьющее сверху вниз с укреплённой позиции, страшнее для наступающих, чем любые стрелы, — это показала ещё битва при Нагасино, и я не намерен пренебрегать этим уроком.

Разговор продолжался ещё долго — обсуждали, сколько зерна нужно заготовить впрок на случай долгой осады, сколько воды может понадобиться защитникам укреплений в самом ущелье, если осада затянется, где устроить дополнительные колодцы, чтобы не зависеть от единственного горного ручья, который в случае хитрого противника мог быть отравлен или отведён в сторону. Ямагути, знавший толк в снабжении войск, предложил устроить вдоль дороги к ущелью несколько промежуточных складов с провизией и оружием, чтобы защитники не оставались без припасов в разгар боя, а другой военачальник, помоложе, по имени Такэда — не имевший, впрочем, никакого отношения к прославленному клану того же имени, — настаивал на том, чтобы уже сейчас начать обучение крестьянского ополчения хотя бы азам обращения с копьём, ибо, по его словам, «хорошо укреплённая позиция бесполезна, если её некому оборонять со сталью в руках».

Сигэнори слушал всех, изредка задавая уточняющие вопросы, и в конце разговора, уже отпуская военачальников, произнёс слова, которые Хаттори Кадзуо, единственный из присутствующих, кто остался в комнате после ухода остальных, запомнил надолго:

— Знаешь, Кадзуо, ещё месяц назад я думал, что нам предстоит просто выполнить требование сёгуната — выставить положенное число копий и переждать бурю, как пережидали её наши отцы и деды. Теперь же, глядя на то, что делает этот чужеземец в южном ущелье, я начинаю думать иначе. Может статься, что не число копий решит исход этой войны для нашего клана, а то, насколько умно мы сумеем распорядиться тем, что имеем. Дзимитори учит меня видеть войну не только как столкновение мечей, но и как борьбу умов, борьбу расчёта против расчёта. Это непривычный урок для самурая, но, боюсь, время сейчас именно такое, когда старые уроки одни уже не спасают.

Тем временем в самом ущелье, ничего не зная о разговорах, которые велись за стенами замка, Дмитрий, едва держась на ногах от усталости, в свете очередной ночи, освещённой десятками потрескивающих факелов, обходил вместе с Огатой готовый участок первой линии обороны, в последний раз проверяя, плотно ли пригнаны брёвна частокола, надёжно ли закреплены колья на дне рва. Землекопы, сменившиеся уже третий раз за последние сутки, продолжали углублять начатый туннель к тайному лазу за второй линией, а плотники, работавшие теперь при свете факелов почти так же уверенно, как днём, подгоняли последние доски боевого хода вдоль частокола. Дмитрий, остановившись на мгновение и глядя на всё это огромное, слаженно движущееся сооружение — сотни рук, работающих единым, общим усилием ради того, чтобы через месяцы, а может быть, и раньше здесь пролилась чужая кровь, а не кровь этих самых людей, — вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя не просто выброшенным на чужой берег чужаком, а кем-то нужным, незаменимым, чьи знания и умения, пусть добытые из совершенно другого времени и другого мира, здесь, в этой узкой горной теснине, обретают вес и смысл, каких они никогда не имели дома, среди типовых кухонных гарнитуров и заказных шкафов-купе. Он присел на минуту на срубленный ствол сосны, вытер рукавом взмокший от пота лоб и, глядя на пляшущие в темноте огни факелов, тихо, почти неслышно для самого себя, произнёс по-русски:

— Ну что, Волков, кажется, ты всё-таки нашёл себе дело по руке. Дед бы гордился, наверное тобой. Хотя вряд ли он предполагал, что учил тебя разговаривать с деревом ради того, чтобы однажды ты строил ловушки для средневековых самураев.—Он усмехнулся собственным мыслям, тяжело поднялся на ноги и, пересилив усталость, снова взялся за инструмент — впереди была ещё половина ночи, а работа не могла ждать.