Замок Сакакибара Сигэнори, выстроенный на невысоком, но неприступном холме над излучиной горной реки, встречал сумерки тишиной, какая бывает лишь в местах, где власть настолько прочна, что не нуждается в лишнем шуме. Стены его, сложенные из грубого, почти не обработанного камня, поднимались уступами, повторяя естественный рельеф холма, а поверх каменного основания высились белёные деревянные ярусы самого донжона — тэнсю, — с загнутыми кверху краями черепичных крыш, похожими на крылья хищной птицы, готовой в любой миг сорваться с места. Ров, вырытый у подножия стен и наполненный водой из той же горной реки, отражал в этот час последние, гаснущие отблески заката — тускло-багровые, будто кровь, разбавленная в воде. Внутренние покои даймё располагались во втором ярусе донжона, в комнате, устроенной по всем правилам достоинства и вкуса, но лишённой той показной роскоши, какую можно было бы ожидать от европейского вельможи такого же ранга. Пол был устлан татами безупречной укладки, а стены, затянутые расписной бумагой, на каких было изображение склонившихся под снегом сосен и летящих над горным озером журавлей, выполненные тушью и скупыми, точными мазками светлой краски. В нише токонома, куда падал последний вечерний свет из открытого на веранду проёма, лежал единственный предмет, притязающий на роскошь, — старинный меч в чёрных лакированных ножнах, лежащий на невысокой подставке горизонтально, рукоятью влево, как кладут оружие, которым не собираются пользоваться немедленно, но и не намерены прятать далеко.

Сигэнори сидел на невысокой подушке у низкого лакированного столика, всё ещё в том же тёмно-синем, почти чёрном кимоно, в каком принимал во дворе усадьбы русского чужестранца, только теперь без парадного хаори — вечер был домашним, не требующим церемоний. Он смотрел на затухающий за верандой закат, и в его тёмных, чуть раскосых глазах читалась та особая, тяжёлая задумчивость, что приходит к людям, привыкшим держать в голове судьбы многих, когда единственным собеседником на миг остаётся сгущающаяся темнота.

Хаттори Кадзуо вошёл в комнату бесшумно, как входил всегда, — снял мечи у порога, оставив их на специальной подставке, ибо являться пред очи господина вооружённым в его собственных покоях считалось бы неуважением, — и, опустившись на колени у входа, отвесил низкий поклон, ожидая позволения приблизиться.

— Проходи, Кадзуо, — произнёс Сигэнори, не оборачиваясь. — Довольно церемоний между нами. Садись напротив, разделим вечер, посмотрим вместе на этот великолепный закат.

Служанка, неслышно скользнув в комнату следом за самураем, поставила на низкий столик два плоских, широких блюдца из тонкого фарфора — не глубокие чашки, к каким привык бы европеец, а именно неглубокие плошки, из которых саке пьют не залпом, а маленькими, вдумчивыми глотками, — и рядом с ними небольшой глиняный кувшинчик-токкури, узкогорлый, тёплый на ощупь, потому что стоял он перед этим в горячей воде. Разлив по первой порции — тонкой, дымящейся в вечернем воздухе струйкой, — она молча поклонилась и удалилась, задвинув за собой сёдзи так осторожно, что почти не издала звука. Кадзуо бесшумно опустился на татами рядом с Сигэнори. Некоторое время они молчали, позволяя уходящему дню завершить свой ход.

— Солнце уходит без сожалений, — негромко произнёс Кадзуо, ловя взглядом последние золотые блики, скользившие по склонам холмов. — Мне кажется, будто чья-то небрежная кисть расплескала золото по низинам, но этот миг неповторим. Ещё немного, и тьма поглотит и золото, и зелень, напоминая нам о том, как зыбко всё, чем мы владеем…

Сигэнорри одобрительно кивнул и взял свою плошку в руки. Кадзуо в свою очередь взял свою обеими руками, как того требовал обычай, и, дождавшись, пока даймё сделает первый глоток, отпил и сам.

— Хорошее саке, — заметил он коротко.

— Из личных запасов, — кивнул Сигэнори. — Прибыло с последним обозом из столицы, вместе с не самыми весёлыми новостями. — Он помолчал, покручивая в пальцах опустевшую плошку, пока появившаяся словно из ниоткуда служанка снова её не наполнила. — Что творится в мире, Кадзуо, пока я трясся по горным дорогам туда и обратно? Расскажи мне то, чего не было в письме.

Кадзуо чуть склонил голову, собираясь с мыслями, прежде чем заговорить, — привычка человека, для которого каждое слово, сказанное господину, должно быть взвешено, как взвешивают серебро на аптекарских весах.

— Тревожных вестей за время вашего отсутствия было немало, мой господин. Из Осаки, через купцов, что ходят вдоль побережья, дошли слухи, что регент Хидэёси совсем плох. Лекари уже не скрывают этого даже от близких к нему людей. Говорят, дни его сочтены, и вопрос лишь в том, сколько недель ему ещё отпущено. — Он сделал паузу, глядя на то, как последний свет за верандой окончательно гаснет, уступая место сумеркам. — А там, где умирает такой человек, как Хидэёси, объединивший под собой всю страну железом и хитростью, — там неизбежно начинается передел того, что он собрал.

— Об этом я знаю не хуже тебя, — проворчал Сигэнори. — Совет пяти старейшин, назначенных им опекать малолетнего Хидэёри, уже трещит по швам, даже пока сам регент ещё дышит. Я видел это своими глазами при дворе. Улыбки, поклоны, обмен подарками — а за этим всем каждый смотрит на соседа, прикидывая, кто первым обнажит меч, когда придёт время. — Он отпил ещё саке, и голос его стал жёстче. — Токугава Иэясу ведёт себя так, будто уже сегодня является истинным правителем страны, а не просто первым среди равных в этом совете. Он раздаёт земли своим вассалам, будто они принадлежат ему одному, а не покойному регенту. Исида Мицунари и его сторонники этого не простят — я слышал в столице достаточно, чтобы понимать: раскол между ними — вопрос не десятилетий, а месяцев, может быть, даже недель после смерти Хидэёси.

— А наш собственный клан, мой господин? — осторожно спросил Кадзуо. — На чьей стороне вы намерены встретить эту бурю?

Сигэнори долго молчал, глядя в свою плошку, будто надеясь прочитать ответ в тёмной поверхности напитка.

— Я склоняюсь к Токугаве, — сказал он наконец, понизив голос, хотя в комнате, кроме них двоих, не было ни души. — Не потому, что люблю этого старого лиса больше, чем прочих, а потому, что вижу в нём человека, умеющего ждать и умеющего считать. Исида Мицунари — превосходный чиновник, но плохой полководец, и войско у него будет собрано из людей, что служат ему не по преданности, а по расчёту, из страха или выгоды. У Токугавы иначе — за ним стоят вассалы, проверенные десятилетиями походов, и у него достаточно золота, чтобы перекупить колеблющихся. Если дело дойдёт до открытой войны — а я всё более убеждаюсь, что дойдёт, — я хочу, чтобы наш клан оказался на стороне победителя, а не на стороне красивых, но пустых слов о верности наследнику, которому едва минуло шесть лет.

Кадзуо кивнул, принимая эти слова с той серьёзностью, с какой воин принимает приказ, определяющий, суждено ли ему пасть в бою или дожить до старости.

— Значит, нужно готовиться, — сказал он.

— Именно об этом я и хотел с тобой поговорить, — Сигэнори подался чуть вперёд, и в его голосе прорезалась деловая, почти лихорадочная озабоченность человека, который слишком долго размышлял в одиночестве и теперь наконец получил собеседника, достойного разделить с ним груз этих размышлений. — Сёгунат, а вернее — те из совета старейшин, кто сейчас держит в руках рычаги власти, уже разослали по провинциям требования готовить людей и припасы. Формально — на случай новых волнений после смерти регента, но всякий, у кого есть глаза, понимает: готовятся не к волнениям, а к войне между кланами. От меня требуют увеличить число самураев, которых я обязан буду выставить по первому призыву. Раньше речь шла о сотне копий с моих земель — теперь называют цифру вдвое большую.

— Вдвое? — Кадзуо чуть нахмурился. — Это тяжело, мой господин. Мы не сможем набрать столько людей одними лишь младшими сыновьями самурайских семей — придётся брать и из числа зажиточных крестьян, обучать их обращению с копьём и мушкетом наспех, за месяцы, а не за годы, как принято.

— Знаю, — коротко ответил Сигэнори. — И потому я уже отдал распоряжение старостам деревень готовить списки крепких, годных мужчин, не занятых в самом необходимом хозяйстве. Не всех возьмём — но список должен быть готов, чтобы, когда придёт призыв, не терять времени на розыски. — Он снова отпил саке, и взгляд его стал ещё более сосредоточенным. — Но люди — это лишь половина заботы, Кадзуо. Вторая половина беспокоит меня едва ли не сильнее. Укрепления.

— Наши стены достаточно крепки, мой господин, — заметил самурай, — замок стоит на холме, ров полон воды, подступы простреливаются со всех башен.

— Замок — да, — согласился Сигэнори. — Но замок — это лишь одна точка на карте, а война, если она разразится, будет вестись не только под его стенами. Ты помнишь, что творилось при осаде Одавары, когда покойный регент ломал последнее сопротивление рода Ходзё? Тогда решали дело не столько мечи, сколько частоколы, земляные валы, сторожевые башни вдоль всей линии подступа, редуты, перекрывающие горные перевалы. У кого лучше укреплены перевалы и переправы — тот может малым числом сдержать многократно превосходящего противника, выигрывая время, пока подойдёт подкрепление. Я получил из столицы прямое указание: укрепить горные заставы на границе провинции, там, где дорога проходит через узкое ущелье с юга, — если война разразится, именно этим путём вероятнее всего пойдут войска противной стороны, если Токугава решит выступить против кланов запада или если западные кланы двинутся на восток. А ещё — усилить прибрежные укрепления, потому что после того, как европейцы показали нам, что такое корабельные пушки, никто уже не может быть уверен, что враг придёт исключительно по суше.

Кадзуо слушал внимательно, чуть склонив голову, и на лице его читалось то самое, привычное для него сосредоточенное спокойствие человека, готового немедленно взяться за исполнение любого, сколь угодно трудного распоряжения.

— У нас в провинции есть плотники и каменщики, мой господин, — сказал он, — но вы сами знаете: строить дом для крестьянской семьи — это одно, а рассчитать частокол так, чтобы он выдержал таран или огонь мушкетов, — совсем другое. Наши мастера умеют многое, но настоящих знатоков оборонительного строительства в провинции наперечёт, и все они уже расписаны по другим работам самим же сёгунатом.

— Вот в этом и беда, Кадзуо, — Сигэнори раздражённо покрутил в пальцах веер, не раскрывая его. — Толковых строителей укреплений не хватает по всей стране, не только у нас. Каждый даймё в эти месяцы хватается за любого мастера, способного правильно поставить угол бастиона или рассчитать наклон вала так, чтобы штурмующий не мог укрыться под ним от стрел и пуль защитников. А у меня земля не самая богатая, не самая многолюдная — за настоящего мастера мне придётся платить втрое против того, что заплатит клан побогаче, да и то ещё не факт, что такого мастера удастся сманить.

Он замолчал, и в этой паузе Кадзуо, зная своего господина не первый год, различил нечто большее, чем простую досаду, — какую-то затаённую, ещё не оформившуюся до конца мысль, которая, судя по прищуренным глазам даймё, вот-вот должна была созреть в нечто определённое. Но Сигэнори, не спешил делиться этой мыслью раньше времени, вместо этого перевёл разговор на другое, столь же насущное.

— И это ещё не всё, — продолжил он, отпив саке и жестом велев служанке, снова неслышно возникшей за сёдзи, наполнить обе плошки заново. — Мушкеты. С тех пор как южные варвары привезли нам это оружие полвека назад, весь ход войны переменился безвозвратно. Помнишь, что рассказывали при дворе о битве при Нагасино? Три тысячи мушкетов, расставленных в три ряда за частоколом, перестреляли лучшую конницу клана Такэда, ту самую конницу, которую прежде считали непобедимой. С тех пор ни один здравомыслящий даймё не выйдет на серьёзную битву, не имея достаточного числа стволов. А у меня их недостаточно, Кадзуо. Своих кузнецов, способных отлить хороший ствол, у нас в провинции нет и никогда не было, порох и свинец — привозные, и цена на них с каждым месяцем растёт, потому что все скупают их одновременно, готовясь к одному и тому же.

— Вы уже говорили об этом с отцами-иезуитами? — спросил Кадзуо.

— Говорил, — кивнул Сигэнори, и в его голосе прозвучала смесь облегчения и всё той же плохо скрываемой неприязни, какую он всегда испытывал, упоминая чёрные сутаны. — Через миссию в нашей провинции я передал письмо в Нагасаки, где сейчас, как раз ведутся переговоры с южными варварами и с новыми людьми — голландцами, — которые приходят на своих кораблях в обход португальских путей. Голландцы, как доносят мне купцы, торгуют оружием куда охотнее и куда дешевле, чем испанцы или сами португальцы, потому что не связаны, подобно им, папской буллой о разделе мира и не так щепетильны в вопросах, кому и что продавать. Через посредство отца Феррейры — того самого, что опекает нашего гостя с северных земель, — я договорился, что миссия поможет свести меня с нужными людьми и проследит, чтобы товар дошёл в целости, а не был перехвачен по дороге более расторопным соседом. Взамен я обещал миссии некоторые послабления для их прихожан-крестьян в вопросах налога — цена, которую я готов заплатить, если это принесёт мне достаточно мушкетов и пороха к тому времени, когда всё это понадобится.

— Разумно, мой господин, — согласился Кадзуо. — Хотя доверять чужеземцам в таком деле всегда рискованно.

— Рискованно доверять кому бы то ни было в такое время, — сухо заметил Сигэнори. — Но у меня нет иного выбора, кроме как рисковать расчётливо, там, где выгода превышает опасность. — Он снова замолчал, глядя куда-то в темноту за открытой верандой, где теперь, в сгустившихся сумерках, начали одна за другой проступать первые звёзды, и в этой паузе Кадзуо почувствовал, что настал момент, когда стоит перейти к следующему, менее тревожному, но не менее важному предмету их разговора.

— Мой господин, — сказал он, — раз уж речь зашла о делах провинции, позвольте доложить о том чужестранце, о котором вы распорядились собирать сведения.

Сигэнори чуть повернул голову, и в его глазах мелькнул отблеск того самого расчётливого, почти хищного любопытства.

— Докладывай, — коротко велел он.

— Мои люди наблюдают за ним с самого дня суда, как вы и приказывали, — начал Кадзуо, тщательно подбирая слова, как подобает докладу, от точности которого может зависеть чья-то судьба. — Не открыто, разумеется, — среди крестьян есть двое, кому я плачу за то, чтобы они присматривали за его поведением и доносили мне обо всём необычном. Пока, мой господин, ничего предосудительного замечено не было. Напротив.

— Продолжай, — Сигэнори чуть подался вперёд.

— Дом, что вы велели ему выстроить, почти готов — осталось довершить крышу и внутреннюю отделку, если дожди не задержат работы вновь. Строит он его добросовестно, без лени и небрежности, и, судя по донесениям, работа выходит даже лучше, чем у местных плотников, — стены выведены ровно, стыки без единого зазора, каких обычно не увидишь и у мастеров городского разряда. Со старостой деревни он ладит хорошо, крестьяне, что поначалу его боялись, теперь скорее уважают, чем страшатся. За время его нахождения здесь, он сумел починить амбар, где хранят рис, колодезный ворот, несколько крыш, забор и многое другое. Деревенские дети вовсе от него не отходят — для них не редко вырезает забавные фигурки из обрезков дерева.

— Значит, он умеет располагать к себе простолюдинов, — задумчиво заметил Сигэнори. — Это тоже небесполезное качество для человека, который может однажды оказаться полезен мне самому.

— Отец Феррейра, с которым я разговаривал накануне вашего возвращения, — продолжал Кадзуо, — подтверждает, что чужестранец прилежно учит нашу речь. Он уже способен произнести целые фразы приветствия, хоть и с заметным чужим выговором, и, по словам священника, старается запоминать новые слова при каждом удобном случае, расспрашивая помощников на стройке о названиях инструментов и приёмов работы. Это, мой господин, не похоже на поведение человека, который надеется вскорости покинуть эти земли, — скорее на поведение того, кто готовится остаться здесь надолго, если не навсегда.

— Хм, — Сигэнори чуть прищурился, обдумывая эти слова. — А что насчёт побега? Или, быть может, попыток разведать что-то сверх положенного, разузнать о наших укреплениях, о числе воинов, о запасах в амбарах?

— Ничего подобного не замечено, мой господин, — твёрдо ответил Кадзуо. — Он не отходит дальше дозволенных пределов, не задаёт лишних вопросов о военных делах, не проявляет интереса ни к замку, ни к расположению застав. Вся его жизнь, судя по докладам, вращается вокруг стройки, вокруг деревни и вокруг тех немногих людей, с кем он успел свести некое подобие дружбы, — прежде всего вдовы Мидори, какая проявляет заботу о нём, с самого его появления, по просьбе старосты деревни и вокруг отца Феррейры. Могу добавить ещё одно: сегодня утром, перед тем как отправиться к вам, я получил весть из иезуитской миссии. Туда прибыл человек по имени Мануэл Карвалью, ближайший помощник Великого Визитатора ордена из Макао. Он привёз с собой письмо от самого дона Алессандро Валиньяно, в котором тот, насколько мне передали, прямо велит братьям ордена не чинить чужестранцу зла и не препятствовать его жизни в наших землях, покуда он ведёт себя смирно. Отец Морейра, тот, что открыто желал ему худшего с самого начала, теперь вынужден смолчать перед волей своего высшего начальника.

Сигэнори, услышав это, впервые за весь вечер позволил себе почти открытую усмешку — короткую, сдержанную, но явную.

— Значит, даже его собственные единоверцы не смогли добиться его гибели, — произнёс он с оттенком мрачного удовлетворения. — Что ж, это лишь укрепляет меня в мысли, что судьба благоволит этому человеку не просто так.

Он поднялся с подушки, подошёл к открытому проёму веранды и остановился там, глядя на тёмные, едва различимые в ночи очертания холмов, окружавших его владения, и на далёкие, редкие огни деревенских очагов, мерцавшие внизу, у подножия замковой горы. Кадзуо, не смея нарушить молчание господина, остался сидеть на месте, ожидая, когда тот сам заговорит снова.

— Знаешь, Кадзуо, — сказал наконец Сигэнори, не оборачиваясь, — я долго размышлял о том, что ты написал про этого чужеземца, в дороге, пока моё норимоно тряслось по горным тропам. Столяр, говорящий, что способен построить дом от основания до крыши без единого гвоздя, что понимает толк в укреплении земляных стен и постройке частоколов и башен вокруг замков, — не такая уж редкость сама по себе. Такие мастера есть и у нас. Но человек, явившийся из совершенно чужого мира, из земли, о которой здесь никто прежде и не слыхивал, с руками, что действительно творят чудеса, — это дар, который выпадает раз в жизни, и было бы недальновидно с моей стороны не воспользоваться им в полной мере.—Он повернулся, и в тусклом свете масляных ламп его лицо, обычно непроницаемое, выражало сейчас нечто похожее на азартный, почти лихорадочный расчёт человека, увидевшего перед собой неожиданную, но вполне реальную возможность.— Подумай сам, Кадзуо: если этот Дзимитори действительно так искусен, как о нём говорят, и если он вдобавок разбирается не только в мебели и домах, но и в укреплениях, — я мог бы поручить ему возведение застав на южном перевале, тех самых, что требует от меня сёгунат. Представь, если укрепления, построенные его руками, выдержат серьёзный штурм там, где укрепления соседей падут. Представь, что я смогу доложить в столицу: моя провинция не только выполнила требуемое число копий, но и укрепила заставы так, что ни один враг не пройдёт через них без потерь, десятикратно превышающих его собственные. Это не останется незамеченным — ни советом старейшин, ни, тем более, самим Токугавой, если дело дойдёт до открытой войны и его сторона одержит верх. Такая служба может возвысить весь наш клан в глазах будущего правителя страны сильнее, чем сотня обычных, ничем не примечательных копий, брошенных в общую свалку сражения.

— Смелый расчёт, мой господин, — осторожно заметил Кадзуо. — Но чужестранец — не воин и не мастер осадного дела в привычном для нас смысле. Готов ли он к такой задаче? И готовы ли вы доверить оборону границ провинции человеку, о происхождении которого нам известно так мало?

— Я не тороплюсь с окончательным решением, Кадзуо, — Сигэнори вернулся к столику и снова опустился на подушку, взяв в руки опустевшую плошку. — Я хочу для начала поговорить с ним лично, без спешки, без давления суда, как в первый раз, а как подобает говорить с человеком, чьё мастерство мне может понадобиться. Хочу услышать от него самого, что он на самом деле умеет, каков предел его знаний, приходилось ли ему видеть или строить что-либо, отдалённо похожее на военные укрепления в его собственной стране. Если его ответы меня удовлетворят — тогда, быть может, я предложу ему нечто большее, чем просто дом и еду в благодарность за резное мастерство. Служба, которая даст ему подлинное положение в этих землях, а мне — те самые укрепления, которых так не хватает моей провинции.

Он посмотрел прямо на Кадзуо, и в этом взгляде читалось уже не размышление, а почти оформившееся решение.

— Пусть он закончит свой дом, — распорядился даймё. — Не буду отвлекать его от этой работы раньше срока — пусть люди в деревне видят, что слово, данное чужестранцу, я держу твёрдо, что бы ни говорили о нём иезуиты или кто-либо ещё. Но как только дом будет готов, приведи его ко мне. Без суда, без лишних свидетелей — просто как мастера, приглашённого для серьёзного разговора. Я хочу знать, на что в действительности способен этот человек, прежде чем доверю ему что-либо важнее собственного жилища.

— Будет исполнено, мой господин, — Кадзуо низко поклонился, коснувшись лбом циновки. — Как только строительство завершится, я лично приведу его в замок.

Сигэнори кивнул, удовлетворённый, и поднял свою плошку, приглашая самурая разделить с ним последний на этот вечер глоток саке.

— За грядущие времена, Кадзуо, — произнёс он тихо, и в голосе его прозвучала не столько уверенность, сколько напряжённое, почти суровое ожидание человека, готовящегося встретить бурю, о приближении которой он знает наверняка, не зная лишь одного — с какой стороны она обрушится первой. — Пусть боги и духи наших предков даруют нам мудрость отличить верный путь от гибельного, покуда ещё есть время выбирать.

Кадзуо молча поднял свою плошку в ответ, и оба они выпили в тишине, нарушаемой лишь далёким, едва слышным стрекотом ночных цикад за стенами замка да негромким потрескиванием масляных ламп, бросавших дрожащие тени на расписанные соснами и журавлями стены комнаты — комнаты, где только что была решена, ещё не будучи произнесённой вслух до конца, судьба человека, заброшенного сюда волей неведомых сил из другого века и другого мира.