Дождь начался на рассвете после начала второй недели строительства. Сначала это был просто мелкий, нудный моросящий дождик, какой в здешних краях, как уже успел заметить Дмитрий, часто предшествовал настоящему ливню. К полудню небо затянулось тяжёлыми, свинцовыми тучами, и вода полилась с такой силой, будто кто-то наверху опрокинул гигантский чан. Струи барабанили по соломенным крышам домов, по широким листьям бамбука у заборов, по деревянному навесу под которым Дмитрий укрылся вместе со своими помощниками, и земля вокруг в считанные часы превратилась в вязкое, липкое месиво, в котором ноги утопали по щиколотку. Строительство дома, шедшее до этого бодрыми темпами, встало. Стены были выведены почти до уровня крыши, но не перекрыты, и Дмитрий, глядя на то, как дождь хлещет по голым балкам, понимал, что продолжать работы в такую погоду бессмысленно — дерево разбухнет, пазы перестанут плотно прилегать друг к другу, и всю аккуратную, кропотливую работу, проделанную за предыдущие дни, придётся переделывать заново. Ещё когда дождь только начинался он приказал принести, накрыть и закрепить промасленной бумагой все деревянные балки, чтобы дождь меньше мочил их. После этого его помощники, понурив головы, разошлись по домам — Пахарь и Рыбак накрылись широкими соломенными шляпами и побрели к своим хижинам, оставляя на мокрой земле глубокие следы. Такэши ушёл последним, с явной неохотой, то и дело оглядываясь на недостроенный дом, и даже маленький Дзиро, обычно не отходивший от мастера ни на шаг, был уведён старшими, несмотря на его отчаянные протесты. Дмитрий остался один под навесом. Дождь шумел, заполняя собой всё пространство, и в этом монотонном, ровном шуме было что-то гипнотическое, усыпляющее. Он присел на перевёрнутый ящик, который служил ему стулом в эти дни, и уставился на струи воды, стекающие с края соломенной крыши навеса. Вода падала в грязь, поднимая мелкие брызги, и эти брызги, разлетаясь в стороны, образовывали крошечные, мгновенные фонтанчики, которые тут же исчезали, сменяясь новыми. Он смотрел на это, и мысли его, освобождённые от необходимости постоянно думать о строительстве — о том, какую доску куда положить, какой паз глубже вырубить, какой стык плотнее подогнать, — начали медленно, лениво кружиться вокруг вещей, не имеющих прямого отношения к стройке. Где-то в глубине души, в том самом отсеке памяти, который он старательно, изо дня в день, заполнял новыми звуками, новыми лицами, новыми заботами, теплилась мысль о том, что это время, во время ливня, когда все сидят по домам и никуда не торопятся, можно было бы использовать с большей пользой. Рукам и голове его нужна была работа. Не та, что требовала сил и сноровки, а та, что давала бы отдых усталому телу и одновременно занимала бы ум. Он вспомнил, как в своей прежней жизни, в те редкие выходные, когда удавалось выбраться с друзьями на берег речки, они всегда брали с собой большой чугунный казан и готовили плов. Шашлык, конечно, был главным блюдом, но плов — это была особая, почти ритуальная часть их посиделок. Он помнил запах — тот густой, пряный, разливающийся по всему лагерю аромат, который заставлял всех, даже тех, кто только что объелся шашлыком, снова брать в руки тарелки и тянуться к казану. А ведь здесь, в этой деревне, был рис. Много риса. Каждое утро Мидори приносила ему в миске варёный рис — чистый, белый, рассыпчатый, тот самый, что был здесь роскошью для простых крестьян, но от которого у самого Дмитрия, если честно, уже слегка сводило скулы от однообразия. Рис, рыба, немного овощей, иногда кусочек солёной сливы — и всё. Вкусно, сытно, но до чего же однообразно! Он вдруг остро, почти физически, ощутил, как ему не хватает того самого, пловного разнообразия: моркови, лука, мяса, обжаренного до золотистой корочки, чеснока, специй, которые, он был почти уверен, здесь тоже должны были водиться. В конце концов, японцы использовали имбирь, перец, какие-то пряные травы. Наверняка можно было найти что-то похожее, что-то, что приблизило бы вкус к привычному. И главное — у него была идея не просто приготовить еду для себя, а сделать что-то, что объединило бы этих людей, что показало бы им, что чужак может быть не только полезен своими руками, но и щедр, и открыт. Но как объяснить это всё старосте, если он едва мог связать два слова по-японски, а тот, в свою очередь, не понимал ни слова по-русски и по-английски? Нужен был Феррейра. И, словно услышав его мысли, священник появился на следующее утро, когда ливень, чуть ослабев к ночи, снова набрал силу к рассвету. Дмитрий увидел его ещё издали — чёрную фигуру, двигавшуюся по размокшей дороге с трудом, с какой-то особой, шаркающей осторожностью, потому что ноги в мокрых кожаных сандалиях то и дело скользили на глинистой грязи. На плечи священника была наброшена широкая накидка из толстой, промасленной ткани, похожая на те, что носили крестьяне, только тёмная, почти чёрная, и с капюшоном, глубоко надвинутым на лоб, так что лица Феррейры почти не было видно. В руках он держал тот же бамбуковый посох, но теперь он служил ему не столько опорой при ходьбе, сколько палкой-зондом, которой он осторожно ощупывал дорогу перед собой, проверяя глубину луж и надёжность грунта.

Дмитрий, сидевший под навесом и бесцельно перебиравший в руках обрезок доски, поднялся ему навстречу и, когда священник, наконец, добрался до сухого места, стряхнул с себя капли воды и откинул капюшон, произнёс, старательно выговаривая непривычные звуки:

— Коничива, Феррейра-сама. О-гэнки дэсу ка?

Священник на мгновение замер, удивлённо приподняв бровь, а затем широко, одобрительно улыбнулся.

— Ты уже говоришь целыми фразами, Дзимитори! — воскликнул он на английском, и в голосе его слышалась неподдельная радость. — Хоть и с ужасным акцентом, но это уже не просто отдельные слова, а настоящее приветствие. Я впечатлён. Мои дела в миссии задержали меня дольше, чем я рассчитывал, иначе я пришёл бы раньше, чтобы проведать тебя. Но, вижу, ты и без меня неплохо справляешься — твой дом растёт даже в такую погоду? — он указал на недостроенный каркас, видневшийся за пеленой дождя.

— Нет, — покачал головой Дмитрий. — Стройка встала. Дождь слишком сильный, земля размокла, работать невозможно. Помощники сидят по домам. Я тут один, — он обвёл рукой пустой навес, — и, честно говоря, с ума схожу от безделья. Хорошо, что вы пришли, святой отец. У меня к вам дело.

Феррейра, сбросив мокрую накидку и повесив её на сухую балку, уселся на предложенный Дмитрием ящик, с облегчением вытянув уставшие ноги.

— Дело? — переспросил он, с любопытством глядя на Дмитрия. — Говори. Только не проси меня снова чертить японские знаки на мокрой земле — сегодня для этого слишком сыро.

— Нет, — усмехнулся Дмитрий. — Я хочу попросить вас помочь мне кое-что объяснить старосте. Я хочу приготовить еду. Не просто сварить рис, а приготовить одно блюдо, которое я знаю. Называется— плов.

— Плов? — переспросил Феррейра, и в его голосе послышалось лёгкое замешательство. — Я слышал это слово. Кажется, так называют еду, которую готовят турки или персы. Но какое отношение это имеет к нашей деревне?

— Дело в том, — начал объяснять Дмитрий, тщательно подбирая слова, чтобы донести свою мысль как можно проще, — что плов — это очень сытное блюдо. Оно готовится из риса, мяса, моркови, лука и специй. Всё это тушится вместе в большом казане, и получается так много еды, что можно накормить не одного человека, а целую толпу. Я хочу попросить у старосты продукты, чтобы приготовить плов для всей деревни.

— Для всей деревни? — священник удивлённо поднял брови. — Это очень щедрое предложение, Дзимитори. Но позволь мне задать тебе несколько вопросов, потому что я должен понять, насколько осуществима твоя затея и стоит ли мне вообще тратить время и силы на объяснения старосте.

Он принялся загибать пальцы, перечисляя:

— Во-первых, рис. Ты сам знаешь, что для крестьян рис — это их основная ценность. Излишки уходят в качестве налога даймё, а то, что остаётся, они берегут на зиму. Ты предлагаешь потратить большое количество риса на одно блюдо, чтобы накормить всех — это будет не просто угощение, а настоящий праздник, и староста должен будет отдать рис из общих запасов, потому что у каждого крестьянина своего риса ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Есть ли у тебя уверенность, что это не окажется пустой тратой?

— Если я всё сделаю правильно, — твёрдо ответил Дмитрий, — это не будет пустой тратой. Плов действительно очень сытное, а главное вкусное блюдо. Это экономичнее, чем варить каждому отдельно.

— Хорошо, — кивнул Феррейра, и в его глазах мелькнул практический интерес. — Во-вторых, мясо. Где ты возьмёшь мясо в деревне, где единственные животные — это несколько кур да одна-две коровы на всю округу, и те принадлежат не крестьянам, а самому даймё? У крестьян нет скота. Они ловят рыбу, но рыба — это не мясо. Если ты хочешь говядину или баранину, её придётся покупать у купцов, которые приходят раз в месяц с побережья, и стоит она дороже, чем крестьяне могут себе позволить. Морковь и лук у них есть, это не проблема. Но мясо… это уже серьёзное дело.

— Я знаю, — Дмитрий на мгновение задумался. — А что насчёт курицы? Или даже дичи? Есть ли в лесу дикие кабаны или олени?

— Кабаны водятся в лесах, это верно, — согласился Феррейра. — Но охота на них — это право самураев. Крестьянину, пойманному с кабаньей тушей, могут отрубить руки или казнить, если он не получил разрешения от управляющего. Так что добыть мясо — непростая задача.

— Тогда, может быть, — предложил Дмитрий, — попросить разрешения у Хаттори Кадзуо-сама? Сказать, что это для общего угощения, для поднятия духа деревни? В конце концов, если даймё велел кормить меня лучше, значит, он заботится о том, чтобы я был сыт и здоров. А сытый мастер работает лучше, чем голодный, верно?

Феррейра задумался, потирая подбородок.

— В этом есть логика. Хаттори Кадзуо-сама, возможно, дал бы разрешение на отстрел одного кабана, если бы это было представлено ему как необходимость для поддержания твоего здоровья и силы. Но для этого мне нужно будет написать ему официальное прошение, и это займёт время. Возможно, проще будет попросить у купцов, когда они придут, кусок говядины или баранины, но это будет стоить денег. У тебя есть деньги, Дзимитори?

— Нет, — честно признался Дмитрий. — Но, может быть, можно договориться обменом? Я могу что-то сделать из дерева для них, починить их телегу или инструменты. У меня есть руки, и я умею работать.

Феррейра снова задумался, а затем медленно кивнул.

— Это возможно. Купцы часто нуждаются в ремонте повозок, а хороший плотник в этих краях — редкость. Если ты предложишь им свои услуги в обмен на мясо, они, возможно, согласятся, особенно если увидят, как ты работаешь. Но всё это занимает время, а дождь, как ты видишь, не собирается прекращаться. Мясо придётся ждать.

— Тогда, может быть, мы обойдёмся без мяса? — спросил Дмитрий, размышляя вслух. — Есть ведь и вегетарианский плов, с морковью, луком, сухофруктами. У вас здесь есть сушёные фрукты? Сливы, абрикосы, изюм?

— Изюм и сушёные сливы — да, — кивнул Феррейра. — Их привозят купцы с юга, и они довольно доступны. Абрикосы здесь не растут, но есть что-то похожее, японские урю, они тоже сушатся. Если ты готов сделать плов без мяса, то проблемы решаются гораздо проще. Староста, вероятно, согласится выделить рис для такого угощения, если я объясню ему, что это будет сделано в знак благодарности за их гостеприимство и что это поднимет дух деревни после этих долгих дождей.

— Да, без мяса, — решительно сказал Дмитрий. — Плов с сухофруктами и морковью, с пряностями. Это будет вкусно и необычно. У вас есть какие-нибудь специи? Имбирь, перец, кориандр?

— Имбирь и перец есть в каждом доме, — усмехнулся священник. — Кориандр же — редкая специя, но если я попрошу у купцов, когда они в следующий раз придут, возможно, мне удастся достать немного. А пока мы можем обойтись тем, что есть.

— Тогда давайте попробуем, — сказал Дмитрий. — Я не хочу есть один. Я хочу разделить эту еду с людьми, которые приютили меня, которые спасли меня от смерти. Пусть они попробуют то, что я умею делать не только из дерева, но и из еды. И пусть увидят, что гайдзин может быть не только чужаком, но и другом.

Феррейра долго смотрел на него, и в его глазах читалась смесь удивления и одобрения.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, Дмитрий. Ты был в отчаянии, когда я впервые встретил тебя. Ты потерял всё — семью, дом, свой мир. А теперь ты думаешь не о том, как бы выжить самому, а о том, как накормить других людей. Это… это достойно уважения. Даже если ты и не католик, в тебе есть то, что я называю христианским милосердием, хотя ты, возможно, предпочёл бы назвать это просто человечностью.—Он поднялся, снова накинул на плечи мокрую накидку и взял посох.— Я пойду к старосте прямо сейчас. Объясню ему твой замысел. Надеюсь, он согласится. Но ты должен обещать мне, что если староста скажет «нет», ты не будешь настаивать и не будешь обижаться. У них свои заботы, свои запасы, свои страхи. Мы должны уважать их право отказать.

— Обещаю, — кивнул Дмитрий. — Если откажут — значит, откажут. Я попробую что-то другое.

Феррейра ушёл, и Дмитрий, оставшись один под навесом, смотрел, как тёмная фигура священника удаляется в сторону деревни, с трудом пробираясь через грязь. Дождь по-прежнему лил, и казалось, что ничего не изменится, пока вдруг, через час или около того, священник не вернулся, снова мокрый до нитки, но с широкой улыбкой на лице.

— Он согласился! — выдохнул он, едва войдя под навес. — Староста дал добро. Он выделит тебе из общих запасов пятнадцать го — лучшего, белого, риса — и немного сушёных овощей, чтобы добавить в плов. Морковь, лук, и даже несколько головок чеснока нашлись у одной из крестьянок.

— Пятнадцать го? Это сколько?— Дмитрий не понимающе смотрел на него.

— Ох, прости меня, я всё время забываю, что ты ещё не всё знаешь. Вес риса тут измеряют в зависимости от объёма: го, сё, то и коку. Что равно маленькому, среднему, большому и очень большому объёму. А ещё староста сказал, что у него есть старый чугунный котёл, который когда-то принадлежал его отцу. Он не использовал его много лет, но он в хорошем состоянии и достаточно большой, чтобы сварить еду для всей деревни. Он разрешил тебе взять его.

Дмитрий, слушая это, чувствовал, как внутри разливается тепло — не от предвкушения вкусной еды, а от осознания того, что эти люди, эти крестьяне с их постоянным страхом перед самураями и нехваткой всего, согласились доверить ему свои запасы, разрешили ему использовать самое ценное, что у них было. Это было больше, чем просто разрешение. Это был знак доверия.

— Спасибо вам, святой отец, — сказал он. — Вы не представляете, что вы для меня сделали.

— Я сделал то, что должен был, — просто ответил Феррейра. — А теперь иди к старосте, он покажет тебе тот котёл. И возьми с собой кого-нибудь, кто поможет тебе его нести — он тяжёлый.

Дмитрий нашёл старосту у амбара, тот молча поманил его за собой и привёл к небольшому строению, похожему на сарай, где хранился разный хлам. Среди ржавых мотыг и треснутых горшков стоял тот самый котёл. Он был массивным, чугунным, покрытым слоем пыли и ржавчины, но при ближайшем рассмотрении оказался вполне пригодным. Дно было целым, без трещин, и стенки не имели пробоин. Дмитрий провёл рукой по холодной, шершавой поверхности и почувствовал, что этот котёл когда-то был хорошим, крепким, сделанным на совесть. Он улыбнулся старому чугунному горшку, как старому другу, и жестом показал старосте, что берёт его.

Приготовление началось на следующий день, когда дождь наконец прекратился, и даже выглянуло солнце. Дмитрий попросил Мидори принести ему всё необходимое: лук, морковь, чеснок, сушёные фрукты, специи, и, конечно, тот самый рис. Она смотрела на него с тихим изумлением, когда он, выбрав удобное место у очага под открытым небом, установил на каменную подставку тяжёлый чугунный котёл и начал разводить под ним огонь. Рядом, сбившись в кучку, стояли крестьяне — Пахарь, Рыбак, Такэши, несколько женщин с детьми на руках, — и с любопытством наблюдали, что будет делать этот странный гайдзин с их рисом и овощами. Дмитрий действовал быстро, уверенно, как делал это сотни раз в своей прежней жизни. Он разогрел котёл, налил в него масло — кунжутное, нашлось у Мидори, — и начал обжаривать лук, нарезанный толстыми полукольцами, пока тот не стал золотистым и мягким. В это время из соседнего дома пришла ещё одна крестьянка, женщина неопределённого возраста, какая что-то принесла завёрнутое в тряпицу. Когда развернула, там оказалось…

— Мясо! — воскликнул Дмитрий, когда увидел этот дар. — Теперь у нас будет настоящий плов!

Как понял из перевода её слов через Феррейру, этот кусок солонины она выменяла у заезжих европейских матросов на соломенную, плетёную шляпу и сандалии. Для неё этот кусок мяса был очень ценным, но она принесла его для всех. Дмитрия до глубины души тронул такой шаг с её стороны и вспомнив слова благодарности на японском, старательно произнёс выговаривая каждое слово:

— Домо аригато годзаимасу. Кокоро кара кандо симасита.(Большое спасибо. Я глубоко тронут до глубины души) и слегка поклонился ей в знак благодарности. Крестьянка мелко начала кланяться в ответ растерянно улыбаясь.

Он нарезал крупными кусками мясо и обжарил его до румяной корочки. Запах, который пошёл от котла, заставил всех присутствующих дружно вздохнуть: это был аромат жареного мяса и лука, смешанный с дымом огня, с запахом кунжутного масла, разогретого до прозрачности. Дети зашептались, взрослые переглянулись, и даже Мидори, обычно невозмутимая, чуть заметно расширила глаза. После он добавил нарезанную соломкой морковь, и она, обжариваясь в жире и соке мяса, приобрела яркий, насыщенный цвет, сменив бледный оттенок на тёплый, оранжевый. Затем он засыпал в котёл рис — целых три большие чашки, — и, мешая длинной деревянной ложкой, дал каждому зёрнышку пропитаться маслом и ароматами, пока рис не стал полупрозрачным. После этого добавил сушёные сливы, изюм и нарезанный чеснок, залил всё водой и накрыл тяжёлой деревянной крышкой, которую нашёл там же, в старом сарае.

— Теперь нужно ждать, — сказал он, обращаясь к собравшимся, и, хотя никто его не понял, его жест был ясен всем. Он показал, что огонь нужно уменьшить, чтобы рис томился на медленном жару, впитывая в себя все соки и ароматы. Ждать пришлось около часа. Крестьяне, которые сначала стояли поодаль, постепенно, по мере того как запах становился всё настойчивее, всё гуще, начали подходить ближе. Кто-то принёс из дома свою миску, кто-то — горсть солений, кто-то просто стоял, заворожённо глядя на дымящийся котёл. Феррейра, появившийся к концу приготовления, тоже стоял в толпе, опираясь на свой посох, и с улыбкой наблюдал, как Дмитрий, в последний раз открыв котёл, медленно, торжественно перемешивает плов длинной, деревянной ложкой, взрыхляя рис, смешивая его с мясом и овощами, и давая каждому зёрнышку, каждому кусочку пропитаться общим духом и жаром.

— Всё готово, — сказал Дмитрий, когда пар, поднимавшийся от котла, стал прозрачным, ровным, без резких выбросов. — Теперь каждый может подойти и взять себе.

Он поставил котёл на деревянную подставку, чтобы тот остывал, и жестом пригласил всех подходить. Первым, конечно, был Феррейра. Он взял миску, протянутую ему Мидори, и Дмитрий положил ему щедрую порцию плова. Священник, как и многие здесь для еды использовал тонкие бамбуковые палочки, какими ловко захватывал рис. Попробовал, и его лицо, обычно сдержанное, озарилось удивлением:

— Господи Иисусе, — тихо сказал он по-португальски, затем перешёл на английский, — это же не просто еда, Дзимитори. Это целое искусство! Рис — нежный, рассыпчатый, каждое зёрнышко отдельно друг от друга, а внутри такой вкус, такая глубина… Я не знаю, с чем это сравнить. Это прекрасно!

Следующими подошли Пахарь и Рыбак. Они тоже взяли по миске, попробовали, и на их лицах застыло выражение изумления. Пахарь, мужчина обычно молчаливый и хмурый, вдруг широко улыбнулся, обнажив редкие, пожелтевшие зубы, и что-то сказал по-японски. Смысл слов Дмитрий не уловил, но интонация была понятна: «Вкусно!». Рыбак, слегка прикрыл глаза медленно прожевал и кивнул, а затем взял ещё ложку — на пробу — и снова кивнул уже более утвердительно. Дети, которым тоже достались порции, уплетали плов с такой скоростью, что Дмитрий даже забеспокоился, не подавятся ли они. Но всё обошлось. Вскоре образовалась небольшая очередь, и Дмитрий, как заправский кашевар, стоял у котла, раздавая плов всем желающим. Феррейра, поев, сел на бревно неподалёку и с улыбкой наблюдал за этой картиной.

— Я не думал, что это так, — сказал он Дмитрию, когда тот подошёл к нему, чтобы тоже немного отдохнуть и предложить ему налитую Мидори чашку чая. — Я ожидал, что они будут отнекиваться, бояться, но они едят так, будто это их последний день. Ты создал не просто еду, Дзимитори. Ты создал праздник посреди этого серого, дождливого дня. Они улыбаются. Я не видел их такими счастливыми уже давно. Спасибо тебе.

— Я рад, что им понравилось, — устало, но довольно улыбнулся Дмитрий. — Это маленькая благодарность за то, что они для меня сделали.

Когда большая часть плова была съедена, а котёл почти опустел, крестьяне, один за другим, начали расходиться по домам, унося в своих мисках остатки угощения для тех, кто по какой-то причине не мог прийти. В воздухе всё ещё витал аромат жареного мяса и специй, смешанный с запахом влажной земли и тихой радости. Феррейра подошёл к Дмитрию, когда тот уже начал собирать посуду и готовиться к вечернему отдыху, и взял его за локоть:

— Сын мой, я хочу с тобой кое-что обсудить. В моей миссии появилось кое-что, что касается тебя напрямую, и я должен сообщить тебе об этом.

— Что-то нехорошее? — спросил Дмитрий, на мгновение напрягшись.

— Смотря с какой стороны на это посмотреть….— покачал головой священник. Помнишь, я говорил тебе, что отправил депешу в Макао, нашему Великому Визитатору, дону Алессандро Валиньяно?

— Помню, — Дмитрий кивнул, хотя на самом деле эта мысль слегка вытеснилась из его головы ежедневными заботами о доме и работе.

— Так вот, — Феррейра понизил голос почти до шёпота, — сегодня с утра пришёл корабль из Макао. Он привёз не только товары, но и людей. И одним из них был посланник самого дона Алессандро. Он приплыл сюда, чтобы лично встретиться с тобой и поговорить о том, что было написано в депеше. Видишь ли… Великий Визитатор заинтересовался твоей историей. Он хочет услышать всё от тебя самого — откуда ты взялся, как попал на этот остров, и что ты думаешь о здешней жизни. Поэтому завтра, когда дождь окончательно утихнет, я приду за тобой, чтобы отвести тебя в нашу миссию. Там ты встретишься с этим человеком. Его зовут отец Мануэл Карвалью, он — главный заместитель дона Алессандро в этих землях. Это очень важный человек в ордене, и он был прислан сюда лично Великим Визитатором, чтобы разобраться в твоей ситуации.

Дмитрий замер, обдумывая услышанное.

— Понятно, — сказал он. — Значит, его святейшество из Макао хочет встретиться со мной лично.

— Да, — подтвердил Феррейра. — Но не переживай. Я буду рядом. Я буду переводить для вас, если потребуется. Отец Карвалью говорит на португальском, испанском и немного на латыни. Английский он знает плохо, поэтому я буду помогать. Тебе нечего бояться, если ты честен и открыт. Просто расскажи ему свою историю — ту же, что и мне — о том, как ты плыл из Макао, как потерпел крушение, и как тебя выбросило на берег.

— Я понял, — кивнул Дмитрий, подавляя лёгкую дрожь, пробежавшую по спине от того, как просто и естественно прозвучал его новый, выдуманный, но уже почти привычный образ жизни в этом мире.

— Отлично, — одобрительно сказал Феррейра. — Тогда завтра, когда дождь закончится, я приду за тобой. Оденься получше — у тебя есть то тёмно-синее кимоно, в которое ты переодевался для суда у даймё? Да, возьми его. И будь готов показать себя как достойный и уважаемый человек.

Они попрощались, и Дмитрий остался один, глядя на чёрное, звёздное небо, проступающее сквозь рваные облака, и ощущая, как внутри него смешиваются странные чувства. С одной стороны — облегчение от того, что его жизнь наконец обретает какие-то более устойчивые рамки, а с другой — дрожь перед новым, неизвестным, перед встречей с человеком, от которого могла зависеть его дальнейшая судьба.

На следующий день после обеда, когда дождь наконец-то прекратился окончательно, и солнце пробилось сквозь просветы в облаках, заливая землю тёплым, золотистым светом, отец Феррейра явился к дому, где остановился Дмитрий на время стройки. Священник был одет в свою лучшую, праздничную сутану — чёрную, с серебряным крестом на груди, без единого пятнышка, потому она казалась особенно торжественной. В руках он держал, вместо обычного посоха, тонкую деревянную трость с набалдашником из резной слоновой кости, что делало его похожим на настоящего вельможу. Дмитрий, надев своё лучшее тёмно-синее кимоно с широким поясом-оби, и аккуратные сандалии гэта, выглядел не хуже. Он даже позволил Мидори, которая, услышав о предстоящем визите, слегка причесать его непослушные волосы и завязать их сзади в короткий хвост — как это делали местные мужчины, чтобы не мешались во время работы, так как волосы у него за это время изрядно отросли.

— Ну что же, — сказал Феррейра, осмотрев его с ног до головы и одобрительно кивая, — вид у тебя вполне почтенный. Пойдём, нас ждут.

Они вышли из деревни и направились вверх по знакомой Дмитрию дороге, той самой, что вела к буддийской обители, которую он видел с холма. Не доходя до неё, повернули чуть в сторону, на небольшую, почти скрытую среди зарослей камфорных деревьев тропинку, которая вела к отдельно стоящему, довольно большому строению, стоящему в уединении на склоне одного из холмов. Это была иезуитская миссия. Здание выглядело довольно скромно снаружи — длинное, одноэтажное, построенное в традиционном японском стиле с каркасными стенами и черепичной крышей, но при ближайшем рассмотрении в нём угадывалось европейское влияние: окна были немного больше, чем обычно, и забраны не бумагой, а настоящим стеклом — редким и дорогим в этих краях, — а входная дверь, украшенная простой резьбой, была сделана по западному образцу, открываясь внутрь, а не в сторону, как было принято здесь. Феррейра толкнул дверь, приглашая Дмитрия войти, и они оказались внутри просторной, хорошо освещённой комнаты. С первого взгляда она напоминала обычную японскую гостиную: циновки татами, раздвижные перегородки сёдзи, ниша токонома в углу. Но при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что это не совсем так. Вдоль одной из стен стояли массивные дубовые шкафы, явно европейской работы, с резными дверцами и медными ручками; в центре комнаты располагался большой стол из красного дерева, накрытый белоснежной скатертью, по краям которой были вышиты сложные узоры; вокруг стола стояли четыре стула с высокими резными спинками, обтянутые тёмно-красным бархатом, на который приятно было смотреть и, наверное, приятно было сидеть. В углу, у самого окна, стоял небольшой письменный стол, заваленный пергаментными свитками и какими-то книгами в кожаных переплётах, а на нём — массивный чернильный прибор с гусиным пером, подсвечник с несколькими восковыми свечами, хотя сейчас, при дневном свете, они не горели. Комната пахла деревом, воском, слегка плесенью от старых книг и, что показалось Дмитрию необычно уютным, свежим хлебом — вероятно, где-то поблизости была кухня, и там как раз пекли. Феррейра жестом указал Дмитрию подождать, а сам прошёл к одной из раздвижных перегородок, чуть приоткрыл её и что-то негромко сказал на португальском. Из-за перегородки донёсся ответный голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, и через несколько мгновений на пороге появился человек, перед которым Дмитрий невольно выпрямился. Это был мужчина лет сорока, плотного телосложения, с круглым, по-южному смуглым лицом, обрамлённым короткой, аккуратно подстриженной тёмной бородкой с проседью. Он был одет в чёрную сутану, но не такую простую, как у Феррейры, а из более дорогой, плотной ткани, с серебряным крестом на груди и с отделкой из тёмно-красного шёлка на вороте и рукавах. В левой руке он держал чётки — не латунные, как у Феррейры, а из тяжёлого, полированного чёрного дерева, с маленьким распятием из слоновой кости, — и, пока он шёл к столу, его пальцы машинально, с натренированной привычкой, перебирали каждую бусину, даже когда он смотрел прямо на Дмитрия. Глаза его были серыми, но в них не было той колючей, холодной настороженности, которую Дмитрий видел у отца Морейры. Взгляд у него был скорее изучающим, цепким, но при этом не враждебным — как у человека, который привык много видеть, много знать и ничему не удивляться. Он сел на стул с высокой спинкой, стоявший во главе стола, и жестом пригласил Феррейру и Дмитрия садиться напротив. Феррейра, сел чуть сбоку, а Дмитрий, прямо напротив, стараясь держаться ровно.

— Итак, — заговорил Карвалью на португальском, — это и есть тот самый московит, о котором вы так подробно писали отец Луиш? — Он чуть склонил голову, разглядывая Дмитрия. — Забавно. Я ожидал увидеть грубого варвара в медвежьей шкуре, с топором в руках, а вижу человека с довольно культурными, почти аристократическими чертами. Похоже, слухи о северных народах, которые ходят по Европе, всё же сильно преувеличены. Но, возможно, это и к лучшему. — Он снова перевёл взгляд на Феррейру и уже серьёзно добавил: — Хорошо, что вы привели его сегодня. Я уже начал волноваться, не передумал ли он.

Феррейра перевёл Дмитрию суть сказанного. Дмитрий, поднимая глаза, чтобы встретиться взглядом с Карвалью, ответил:

— Я благодарю вас за приглашение и понимание. Ваше путешествие сюда наверное было долгим и опасным?

— Да, не самое простое, — согласился Карвалью, улыбнувшись, когда Феррейра перевёл. — Но я привык к путешествиям. Море — мой второй дом, а дальние берега — место, где я нахожу свой смысл. И когда я услышал историю о человеке из Московии, выброшенном на берег Японии, я понял, что не смогу пропустить такую встречу. Ваша история, мой друг, звучит как легенда. И я хочу услышать её из первых уст. — Он жестом указал на стол, на котором стояла чашка с горячим чаем. — Но сначала — давайте хотя бы выпьем по чашке чая или, может быть, немного хотите вина, чтобы успокоить нервы и согреться после дождя. Я привёз доброе португальское вино, которое согревает и тело, и душу.

Феррейра улыбнулся и быстро перевёл, добавив: «Отец Карвалью — человек гостеприимный. Не отказывайся, это будет знаком доброй воли». Дмитрий согласно кивнул, и священник, с явным удовольствием, наполнил маленькие деревянные чашечки, предназначавшиеся для этого случая, густым, тёмным вином. Карвалью поднёс свою чашу к губам, чуть прикрыл глаза, наслаждаясь запахом, а затем сделал глоток и поставил её обратно на стол.

— Ну, — сказал он, пристально глядя на Дмитрия, — теперь, когда мы укрепили дух и тело, я хотел бы услышать вашу историю. С самого начала. Откуда вы взялись, мой друг, и что привело вас в это удивительное, но не всегда безопасное место?

Дмитрий глубоко вздохнул, чувствуя, как под этим цепким, но не враждебным взглядом начинают дрожать его собственные мысли. Он должен был говорить осторожно, чтобы не выдать ни одной детали, которая могла бы показаться подозрительной или даже еретической.

— Моя история достаточно проста, хотя и печальна, — начал он медленно, стараясь, чтобы каждое слово звучало как можно более искренне и, главное, правдоподобно. — Меня зовут Дмитрий, я родом из города, расположенного далеко на севере, в землях, что называются Московией. Я столяр и плотник по профессии, и уже много лет зарабатываю своим ремеслом. Ради лучшей жизни я отправился в долгое путешествие. Я плыл на португальском корабле из Макао в Нагасаки, надеясь найти там работу и, возможно, новые заказчиков. Мы попали в сильный шторм. Корабль разбился о скалы, и я чудом спасся, уцепившись за обломок мачты, которая держала меня на плаву, пока не выбросило на берег в этой деревне. Здесь меня подобрали местные жители.

Карвалью слушал очень внимательно, и хотя по его лицу нельзя было прочитать никаких эмоций, он, судя по тому, как его пальцы замерли на чётках, уловил в этом рассказе несколько деталей, которые показались ему не вполне логичными. Он сделал ещё один глоток вина и, глядя на Дмитрия поверх края чашки, спросил:

— И что же вы планируете делать теперь, когда вы здесь, в этой провинции, вдали от всех ваших прежних связей? Вы уже пообещали даймё свои услуги? Или, быть может, у вас есть другие планы?

Вопрос был простым, но в нём читалось нечто большее — он проверял его, хочет ли он оставаться здесь, или его мысли о том, чтобы бежать.

— Я планирую остаться здесь и работать, — честно ответил Дмитрий. — Даймё Сакакибара Сигэнори был достаточно милостив, чтобы позволить мне жить в его владениях и даже выделил дерево для постройки дома, землю и рабочие руки, и я уже начал возводить своё жилище. Кроме того, крестьяне здешней деревни нуждаются в плотнике, и я рад помогать им, чем могу. Понимаю, что для них я чужак, но если я могу быть полезным, то у меня есть основания надеяться на то, что смогу найти здесь своё место под солнцем.

— Достойное желание, — кивнул Карвалью, и в его голосе послышалась лёгкая нотка одобрения. — Но позвольте спросить вас ещё кое о чём, Дмитрий. Расскажите мне о вашей вере. Говорят, что в Московии правят схизматики, отколовшиеся от истинной католической церкви. Какую веру вы исповедуете? Это не праздный вопрос — здесь, в этой стране, вопросы веры могут стать вопросами жизни и смерти.

Дмитрий на мгновение задумался, чувствуя, как этот вопрос стал для него самым сложным. Он знал достаточно из школьных уроков истории, чтобы понимать разницу между католичеством и православием, но сейчас, в этой ситуации, от ответа зависело всё.

— Я христианин, — начал он осторожно, стараясь говорить так, чтобы слова его звучали не как вызов, а как попытка найти общий язык. — Я верю в Бога, в Святое Писание, в учение, которое передано нам от апостолов. Моя страна приняла крещение от греческой церкви из Константинополя, и эта вера стала нашей, родной. Но я знаю, что Бог един для всех, и я готов учиться и слушать, если вы, как представители более древней и традиционной церкви, захотите наставить меня на истинный путь. Я не хочу спорить о догматах. Я хочу просто жить по совести и быть достойным человеком.

Карвалью медленно перебирал чётки, обдумывая услышанное. В его глазах не было гнева или презрения, но была глубокая, почти философская задумчивость.

— Вы дали хороший ответ, Дмитрий. Вы не отвергаете нашу веру, но и не отрекаетесь от своей. Это разумно, особенно если учесть, что находитесь в положении, когда любое ваше слово может быть использовано против вас. — Он на мгновение замолчал, а затем продолжил, и в голосе его теперь звучали официальные ноты. — Я пришёл сюда не просто чтобы удовлетворить своё любопытство. Я пришёл передать вам официальное решение нашего Великого Визитатора — дона Алессандро Валиньяно — относительно вашего дела. Ответ, который вы так наверняка тоже ждали.

Дмитрий почувствовал, как его сердце на мгновение сжалось, а затем забилось быстрее.

— Каков же его ответ? — спросил он, стараясь, чтобы голос его звучал ровно.

— Великий Визитатор, ознакомившись с депешей отца Феррейры, принимает ваше присутствие здесь как факт, который дан нам всем Провидением, и не считает нужным препятствовать вашей жизни в этих землях. Это, конечно, при условии, что вы будете вести себя смирно, уважать местные законы и сохранять благочестивый образ жизни. Иными словами, вы остаётесь здесь, но под надзором как даймё, так и нашей миссии. Мы будем периодически следить за вами, чтобы удостовериться, что ваше поведение не вызывает у нас вопросов. Но вы не будете изгнаны или преданы смерти за то, что вы — чужак. Во всяком случае, пока вы не нарушите доверия, которое к вам проявили.

Дмитрий выдохнул с облегчением, не в силах сдержать дрожь, пробежавшую по всему телу.

— Благодарю вас, — сказал он, обращаясь к Карвалью. — Я сделаю всё, чтобы оправдать это доверие.

— Надеюсь, — ответил Карвалью, и в его голосе снова послышалась лёгкая, почти отеческая улыбка. — Но помните, я буду следить за вами, и если я увижу или услышу что-то, что покажется мне подозрительным, я доложу об этом его святейшеству. Ваша свобода здесь — не абсолютная, она условна. Но пока вы будете усердно работать и жить по совести, никто не сможет тронуть вас, кроме самого Бога. А теперь, думаю, нам стоит закончить этот разговор. Идите домой и стройте свой дом. Я же останусь здесь на некоторое время, чтобы убедиться, что ваша судьба решена верно. А когда буду уезжать, мы с вами ещё увидимся, чтобы вы могли рассказать мне, как идут ваши дела.

— Я обязательно расскажу, — заверил его Дмитрий, чувствуя, как в душе его воцаряется спокойствие, которого не было уже долгие дни.

Он поднялся, поклонился Карвалью, как учил его Феррейра, и вышел из комнаты, оставляя двух священников наедине. На улице уже темнело, но небо было чистым, и первые звёзды зажигались над его головой. Дмитрий шёл по дороге обратно в деревню, чувствуя, как земля под ногами становится твёрже, а шаг — увереннее. Он пережил ещё одно испытание, и оно не сломало его. Теперь ему предстояло строить свой дом, свою жизнь, своё будущее в этом чужом, но уже начинающемся становиться родном мире.