Глава 9. Московские колокола и Парижский мир

Сентябрь 1801 года обрушился на Москву колокольным звоном.

После нашей напряженной поездки в рязанские имения мы с князем Волконским вернулись не в сырой Петербург, а в древнюю столицу. Весь двор, сенаторы, дипломатический корпус и гвардия перебрались сюда ради главного события десятилетия — коронации Александра I.

Пятнадцатого сентября Успенский собор Кремля сиял так, словно его омыли расплавленным золотом. Я стояла на специально возведенных трибунах для высшей аристократии, затянутая в тяжелое парадное платье из синего бархата, и наблюдала за историей.

Молодой Император был ослепительно хорош собой. Высокий, голубоглазый, с античным профилем и мягкой, чарующей улыбкой. Когда митрополит возложил на его светлую голову Большую императорскую корону, по собору пронесся благоговейный вздох. Александр казался сущим ангелом, спустившимся с небес, чтобы даровать России долгожданную свободу после мрачных лет павловской муштры.

Но я, вооруженная знанием истории и пронзительной оптикой человека из будущего, видела иное.

Я видела, как под тяжестью короны едва заметно дрогнули плечи этого двадцатитрехлетнего юноши. В его прекрасных, глубоких глазах плескалась затаенная, неизбывная тоска — тень мартовской ночи в Михайловском замке. Тень убитого отца, через кровь которого он перешагнул на пути к этому золотому трону. «Северный Гамлет», — так назовут его современники, и они будут абсолютно правы.

Сергей Волконский в этот день находился при исполнении. В ослепительном мундире кавалергарда он стоял в почетном карауле, вытянувшись в струну, и не сводил восторженных глаз со своего монарха.

Наши отношения после той ссоры в рязанском имении претерпели странную трансформацию. Охваченный мистическим ужасом перед моим холодным прагматизмом и решением освободить крестьян, Сергей не ушел. Напротив, он привязался ко мне еще сильнее. Моя независимость ломала его привычные, книжные шаблоны, но в то же время действовала на него как сильнейший наркотик. Он больше не пытался поучать меня идеями Руссо; он смотрел на меня как на жрицу какого-то древнего, пугающего, но невероятно притягательного культа.

Вечером того же дня торжества переместились в Грановитую палату.

Бриллианты, шампанское, блеск орденов и запах дорогих духов слились в единую симфонию торжествующей Империи. Я стояла у узкого стрельчатого окна, потягивая вино, когда ко мне подошел канцлер граф Александр Воронцов — двоюродный племянник моего покойного мужа, человек умный и весьма ко мне благосклонный.

— Великолепный день, не так ли, Анна? — он поднял бокал, приветствуя меня. — Но настоящий праздник сегодня не только здесь, в Кремле. На южных границах свершилось великое дело.

— Вы имеете в виду Грузию, Александр Романович? — я чуть склонила голову, показывая свою осведомленность.

Граф удовлетворенно кивнул.

— Именно. На днях Государь подписал окончательный манифест. Восточно-Грузинское царство, Картли-Кахетия, добровольно и окончательно вошло в состав Российской империи. Царь Георгий XII сам просил нас об этом на смертном одре, чтобы спасти свой народ от персов и турок. Мы получили не просто новые земли, графиня. Мы получили надежный щит на Кавказе.

— И долгую, кровавую войну в горах на ближайшие полвека, — тихо, почти про себя пробормотала я, вспомнив уроки истории. Присоединение Грузии было лишь началом долгой Кавказской войны.

Но канцлер меня не услышал — его отвлек подошедший британский посол.

Коронационные торжества гудели почти месяц. Москва гуляла с купеческим, неудержимым размахом. Балы сменялись народными гуляниями на Ходынском поле, куда летели в толпу серебряные рубли с профилем нового царя.

А в начале октября, когда деревья в московских парках уже покрылись багрянцем, в Первопрестольную прискакал курьер, чей приезд взорвал дипломатический корпус сильнее любого фейерверка.

Я узнала об этом на малом приеме у графа Разумовского.

Сергей Волконский, пренебрегая правилами приличия, буквально прорвался ко мне сквозь толпу гостей. Его глаза горели фанатичным, лихорадочным блеском.

— Анна! Вы слышали?! — он схватил меня за обе руки, не обращая внимания на удивленные взгляды окружающих. — В Париже подписан мирный договор! Между нами и Францией!

Я мягко, но решительно высвободила свои руки, напоминая ему о дистанции.

— Я уже в курсе, князь. Граф Панин сообщил об этом час назад. Секретные статьи, обоюдный нейтралитет и обещание не вмешиваться во внутренние дела друг друга.

— Это величайший день! — не унимался Сергей. Его юношеский идеализм снова пробил броню моего цинизма. — Первый Консул Бонапарт протянул нам руку! Теперь Россия и Франция, две величайшие державы континента, будут союзниками. Это конец британским интригам. Наступил вечный мир, Анна! Гений Наполеона подарит Европе процветание!

Я посмотрела на этого красивого, горячего и бесконечно наивного юношу.

«Парижский мир 1801 года.Передышка. Всего лишь краткая передышка перед тем, как Европа утонет в крови».

— Вы слишком много пьете шампанского, Серж, — я изящно обмахнулась веером, скрывая за ним холодную, ироничную усмешку. — Вечного мира не бывает. Бывают лишь паузы, чтобы успеть перезарядить мушкеты и отлить новые пушки.

Волконский нахмурился, его восторг натолкнулся на мою глухую стену.

— Вы опять судите как... как старый английский дипломат! Вы отказываете Наполеону в величии его замыслов! Почему вы так упорно не верите в этот союз?

Я сделала шаг к нему, и мой голос упал до едва слышного, но пронизывающего шепота:

— Потому что я знаю людей, подобных вашему корсиканцу, Сергей. Маленькому артиллеристу мало просто мира. Ему нужна вся Европа. А Россия слишком огромна, чтобы он мог спать спокойно. Этот Парижский договор — не союз. Это просто бумага, которой Первый Консул прикрывает свой тыл, пока расправляется с остальными. Запомните этот день, князь. Вы радуетесь миру с человеком, который однажды придет сжечь эту самую Москву, в которой мы сейчас танцуем.

Сергей отшатнулся от меня, словно я ударила его хлыстом. Мои слова, сказанные с абсолютной, леденящей уверенностью, прозвучали в разгар всеобщего праздника как кощунство.

Он ничего не ответил, лишь отрывисто поклонился и быстро зашагал прочь, смешавшись с веселящейся толпой. Ему нужно было время, чтобы переварить мое очередное пророчество.

А я осталась стоять у колонны, глядя на сияющие московские залы. Империя ширилась, присоединяя грузинские земли. Молодой царь улыбался, подписывая мир с Францией. Всё казалось таким радужным и полным надежд.

Но я знала правду. Тиканье часов, отсчитывающих время до Аустерлица и 1812 года, уже началось. И мне нужно было подготовить свой капитал, свои связи и свой салон к тому моменту, когда французские пушки заговорят под стенами Москвы.