Глава 10. Смоленские вести и сломанная кисть

В конце ноября, когда мы окончательно вернулись из Москвы в Петербург, зима уже начала вступать в свои полные права. Мой особняк на Миллионной вновь ожил, готовясь к новому светскому сезону.

В одно из таких морозных, ясных утр в двери моего кабинета негромко постучали. На пороге возник Владимир — мой личный камердинер и бессменный заведующий всей путевой логистикой. Спокойный, расторопный и надежный как швейцарский банк, этот молодой человек был для меня незаменим во время бесконечных переездов между Европой, Петербургом и рязанскими степями.

— Матушка Анна Николаевна, — Владимир почтительно поклонился. — К вам батюшка мой пожаловал. Прямиком из смоленского имения.

Я отложила перо и радостно поднялась навстречу гостю.

В кабинет тяжелым, основательным шагом вошел Архип Васильевич. Годы взяли свое: в его густой бороде и волосах щедро поселилась седина, а лицо избороздили глубокие морщины, но спина оставалась такой же прямой. Глядя на него, я в который раз поразилась, как причудливо тасует колоду генетика. В этом крепком, кряжистом человеке текла кровь моего покойного мужа. Архип был незаконнорожденным сыном графа Василия Петровича Воронцова от крепостной крестьянки Глафиры. Эту тайну знали лишь несколько человек на свете, и она связывала нас крепче любых официальных бумаг.

Архип остановился у стола и низко, в пояс, поклонился.

— Здравствуй, Архип. Как же я рада тебя видеть! — я искренне улыбнулась, указывая ему на кресло у камина. — Садись, в ногах правды нет. Как добрался по первому снегу? С какими вестями?

Он тяжело опустился на краешек кресла, покрутил в руках шапку, и я заметила, как потемнел его взгляд.

— С печальными вестями, матушка. Глафира преставилась, — тихо, глухим голосом произнес он. — Тихо ушла, во сне. Отболела свое.

Я замерла, чувствуя, как внутри кольнула грусть. Бывшая крепостная крестьянка, мать Архипа и женщина, которую когда-то любил великий граф Воронцов. Василий Петрович до самого конца заботился о ней, дал вольную, обеспечил безбедную жизнь в Смоленске. Ушла еще одна живая нить, связывавшая меня с прошлым.

— Царствие ей небесное, — я перекрестилась. — Я распоряжусь, чтобы в Казанском соборе отслужили панихиду. Она была светлым человеком.

— Век буду за вас Бога молить, Анна Николаевна, — Архип поднял на меня глаза, полные преданности. — Я ведь чего приехал... Матушки не стало, в Смоленске меня больше ничего не держит. Я, графиня, к вам прибыл. Дозвольте служить вам и дальше, как в Неаполе служил. Пока руки держат, а ноги ходят — я ваш верный пес. Володька мой, — он кивнул на дверь, за которой скрылся его сын, — парень хваткий, в дороге всё как по нотам устроит. А я при доме буду. Охрана, присмотр... сами знаете, время нынче неспокойное.

— Даже не проси, Архип. Я тебя и так никуда бы не отпустила, — тепло ответила я. — Ты мне не слуга. Ты моя семья. Дом на Миллионной в твоем полном распоряжении.

Я налила ему горячего чая с травами, чтобы он согрелся с дороги.

— А как Настасья? — спросила я, вспоминая нашу бойкую кухарку, с которой мы пережили столько тревожных дней в Италии. — И как Павел?

При упоминании младшего сына Архип вздрогнул. Его широкие плечи поникли, а большие, мозолистые руки сжались в кулаки.

— Настасья плачет целыми днями, Анна Николаевна... А Пашка... — голос старого слуги сорвался. — Погибает мой Пашка.

Мой внутренний антикризисный менеджер мгновенно включился. Я подалась вперед, внимательно глядя на убитого горем отца.

— Что стряслось? Рассказывай всё как есть.

Архип тяжело вздохнул, утирая лоб рукавом.

— Вы же помните, как мы его тогда из неаполитанской тюрьмы вытаскивали? Вы ему еще жизнь спасли, к Амалии отправили... Он ведь художником стать мечтал. Да только в тех застенках ему правую руку изувечили так, что кости неправильно срослись. Кисть он держать правой больше не может — дрожит рука, не слушается.

Я стиснула зубы. Воспоминания о кровавом неаполитанском терроре и изломанном юноше, которого мы чудом вытащили из петли кардинальских судей, резанули по памяти.

— Он левой пробовал писать, — продолжал Архип, сдерживая подступившие слезы. — Упертый он у нас. Год переучивался. Потом в Москву подался, думал, там его картины купят. Да только... не то выходит. Сам видит, что не то. Исчезла искра Божья. Левой рукой мазня получается, а не живое полотно. В Москве дела не пошли, заказчики нос воротят. Он и сломался. Запил страшно, матушка. Третий месяц из кабаков не вылезает, в долги влез. Говорит, жить ему незачем, раз рисовать не может.

В кабинете повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине.

Юноша с тонкой душевной организацией, переживший пытки, столкнулся с крушением дела всей своей жизни. В девятнадцатом веке психологов не было. Депрессия и ПТСР лечились здесь водкой и петлей.

Я медленно поднялась, прошлась по кабинету и остановилась у окна, глядя на заснеженную Неву.

Мы не для того рисковали головами в Неаполе, вытаскивая Павла из застенков. Я не для того тратила золото Воронцова, чтобы сейчас позволить этому талантливому мальчику сгнить в дешевом московском трактире.

— Архип, — мой голос зазвучал твердо, с той самой металлической ноткой, которая не терпела возражений. — Завтра же утром берешь Володю, лучшую зимнюю кибитку и мчишься в Москву.

Архип удивленно вскинул голову.

— Найдешь его, в каком бы кабаке он ни прятался. Оплатишь все долги — деньги Жозеф тебе выдаст. Если будет сопротивляться — свяжите и везите силой. Привезешь Павла сюда, в Петербург.

— Матушка Анна Николаевна, да зачем он вам такой? Пьяница, калека... — горько пробормотал отец.

— У него сломана рука, Архип, а не глаза и не разум, — отрезала я, разворачиваясь к нему. — Я сейчас собираю крупнейшую коллекцию европейской живописи для этого дворца. Нанимаю оценщиков, скупаю полотна в Италии и Франции через агентов. И меня безбожно обманывают, подсовывая подделки, потому что я в искусстве понимаю как свинья в апельсинах. Мне нужен человек с безупречным вкусом. С образованием итальянской школы. Человек, которому я могу доверять как самой себе.

Я подошла к Архипу и положила руку на его опущенное плечо.

— Павел не будет рисовать. Он будет моими глазами. Он станет главным хранителем и куратором художественного собрания Воронцовых. Он будет ездить по Европе за мои деньги и покупать шедевры. Мы дадим ему цель, Архип. А человек, у которого есть цель, пить бросает.

В глазах старого Архипа блеснули слезы. Он сполз с кресла и попытался упасть мне в ноги, но я вовремя удержала его за локоть.

— Встань. И чтобы я этого больше не видела, — строго сказала я. — Собирайтесь в дорогу. У нас с тобой еще очень много работы.

Проводив Архипа, я вернулась за стол. Большая политика, шпионы Аракчеева и коварство Александра Первого могли подождать. В этом жестоком веке, где человеческая жизнь не стоила и ломаного гроша, я твердо усвоила одно правило: свои своих не бросают. Павел-внук моего покойного мужа и я обязана его спасти до конца.Если ради спасения одного художника мне придется скупить половину картинных галерей Италии — я сделаю это не моргнув глазом.