Глава 8. Сентябрьские вольные хлебопашцы

Сентябрь тысяча восемьсот первого года выдался на удивление сухим и золотым.

Оставив петербургские дожди и политические интриги на попечение Жозефа, я отправилась в инспекционную поездку по своим центральным имениям. Сопровождать меня вызвался князь Сергей Волконский.

Наш роман, вспыхнувший в зимнем Петербурге, к осени приобрел теплую, доверительную тональность. Сергей оказался не только пылким любовником, но и прекрасным попутчиком. Пока наша необъятная дорожная карета катилась по тракту в сторону Рязанской губернии, он читал мне вслух французские романы, декламировал стихи и с юношеским жаром рассуждал о свободе, равенстве и великих деяниях своего кумира — Наполеона Бонапарта.

Для него свобода была красивой философской абстракцией, почерпнутой из книг Руссо. Для меня же она была базовым правом человека.

Именно поэтому, когда мы прибыли в мое главное рязанское поместье, где проживало больше трех тысяч душ крепостных, я решила, что пришло время действовать. При Екатерине и Павле любые вольности с крестьянами могли обернуться обвинением в бунте и конфискацией имений. Но на троне сидел молодой Александр I, окруженный своим либеральным «Негласным комитетом». В воздухе пахло реформами, и я собиралась стать не просто их участницей, а первопроходцем.

На следующее утро после прибытия я приказала управляющему собрать перед парадным крыльцом усадьбы всех деревенских старост и мужиков.

Сергей, одетый в легкий дорожный сюртук, стоял рядом со мной на верхней ступеньке крыльца. Он с легкой, покровительственной улыбкой аристократа смотрел на сотни крестьян, которые при нашем появлении стянули шапки и рухнули на колени прямо в осеннюю пыль.

Мою душу из двадцать первого века от этого зрелища привычно передернуло. Я никогда не смогла бы привыкнуть к тому, что живые люди ползают передо мной на коленях.

— Встаньте! — громко, властно приказала я. Толпа нерешительно, со скрипом, поднялась на ноги. Сотни настороженных, хмурых глаз уставились на барыню.

Я сделала шаг вперед. В моих руках была плотная папка с документами, над которыми мы с Жозефом корпели последние полгода.

— Слушайте мою волю, — мой голос разнесся над притихшим двором. — С сегодняшнего дня, во всех моих вотчинах, я отменяю барщину.

По толпе прокатился глухой, недоверчивый ропот. Управляющий, стоявший поодаль, побледнел и перекрестился. Сергей рядом со мной удивленно вскинул брови. Отменить бесплатный труд на барских полях? Это было неслыханно.

— Вы больше не будете гнуть спины на моих угодьях, — чеканя каждое слово, продолжала я. — Всю пахотную землю, луга и леса я передаю в безвозмездное пользование вашим крестьянским общинам. Распределяйте ее сами, по справедливости и по работникам. С этого дня вы платите мне только оброк. Фиксированный, деньгами или товаром, по твердой таксе, которая не изменится ни в засуху, ни в урожай. Всё, что вырастите сверх того — ваше. Тратьте, продавайте, богатейте.

В толпе повисла мертвая, звенящая тишина. Мужики переглядывались, не веря собственным ушам. Барщина была их главным проклятием, выпивающим все силы.

— И это еще не всё, — я подняла вверх документ с сургучной печатью. — Я уже направила прошение Государю Императору Александру Павловичу. Я ходатайствую о том, чтобы перевести всех вас в статус вольных хлебопашцев. Как только Государь подпишет указ, вы перестанете быть моей собственностью. Вы станете свободными людьми, прикрепленными только к своей земле.

Раздался первый всхлип, затем кто-то ахнул, и вдруг вся эта огромная толпа снова рухнула на колени. Но теперь это был не рабский страх, а искреннее, потрясенное благоговение. Женщины плакали, старосты кланялись до самой земли, выкрикивая слова благодарности «матушке-заступнице».

Я не стала слушать эти излияния. Быстро развернувшись, я скрылась в прохладном сумраке дома.

Сергей Волконский вошел в мой кабинет через несколько минут. Его красивое лицо было искажено смесью шока, непонимания и почти мистического ужаса.

— Анна... — он заговорил не сразу, нервно расхаживая по комнате. — Что вы наделали? Вы хоть понимаете, что вы только что сотворили? Вы отдали им землю! Вы отказались от барщины! Это же миллионы рублей, это ваше состояние!

Я сидела за столом, спокойно наливая себе бокал легкого вина из графина.

— Мое состояние, Серж, никуда не денется, — невозмутимо ответила я. — Оброк, который они будут платить, работая на себя и имея стимул к труду, принесет мне куда больше стабильных денег, чем урожай, собранный из-под палки пьяным приказчиком. Свободный человек работает лучше раба. Это простая математика.

Князь остановился напротив моего стола, опираясь на него обеими руками. Его черные глаза лихорадочно блестели.

— Математика?! Вы говорите как сухой лондонский банкир! Анна, петербургское дворянство вас сожрет! Вас назовут сумасшедшей, якобинкой! Отказаться от своих крепостных... Никто из нашего сословия не пойдет на это по доброй воле. Мы рождены, чтобы управлять этими людьми. Они — наша собственность, переданная нам Богом и Государем!

Я медленно поставила бокал на стол. Моя холодная, расчетливая маска исчезла. Я посмотрела в глаза этому блестящему, образованному аристократу, восхищавшемуся французской революцией, но не способному увидеть человека в собственном крестьянине.

В этот момент пропасть между нами — пропасть в двести лет — стала физически осязаемой.

— Я не хочу владеть людьми, Сергей, — мой голос прозвучал тихо, но в нем была сталь, от которой Волконский невольно отшатнулся. — Я. Не. Рабовладелец.

Я поднялась из-за стола и подошла к окну, за которым всё еще гудела взбудораженная, счастливая деревня.

— Вы читаете французских просветителей, вы восторгаетесь Бонапартом, вы говорите о великих идеалах в моем светском салоне, — я повернулась к молодому любовнику, скрестив руки на груди. — Но когда дело доходит до того, чтобы просто перестать торговать живыми людьми как скотом на ярмарке, вся ваша просвещенность заканчивается. Ваша свобода — это свобода носить красивые эполеты и говорить красивые речи. А моя свобода — это дать человеку право на его собственный труд.

Волконский стоял посреди кабинета, совершенно раздавленный. Впервые за всё время нашего знакомства он смотрел на меня не как на прекрасную, загадочную женщину, а как на инопланетное существо. Он видел перед собой силу, которая была страшнее любых масонских лож и радикальных комитетов. Силу абсолютной, бескомпромиссной исторической правды, до которой его веку еще предстояло расти и расти сквозь кровь и бунты.

— Вы... вы пугаете меня, Анна, — хрипло признался молодой князь.

— Я знаю, мой милый, — я грустно, чуть снисходительно улыбнулась ему. — Привыкайте. Будущее всегда пугает тех, кто слишком цепляется за прошлое. А теперь распорядитесь, чтобы подавали лошадей. Мы возвращаемся в Петербург. Пора посмотреть, как Император Александр отреагирует на мою инициативу.