Глава 5. Письмо из глуши

Ноябрьское утро выдалось хмурым. За высокими окнами моего кабинета кружила колючая петербургская метель, но внутри, благодаря жарко натопленному камину и двойным рамам, царили уют и тепло.

Я сидела за массивным секретером красного дерева, когда-то принадлежавшим Василию Петровичу, и просматривала списки гостей на предстоящий вечер. Мой салон набирал обороты. Вчера князь Чарторыйский, один из ближайших друзей молодого Императора Александра, неосторожно обронил за карточным столом фразу о грядущих перестановках в Сенате. Эту информацию Жозеф уже с ранним утром отправил с надежным курьером в Павловск, вдовствующей Императрице Марии Федоровне.

Большая игра началась, и я уверенно вела свою партию.

Легкий стук в дверь прервал мои размышления. В кабинет неслышно вошел Жозеф.

— Утренняя почта, мадам графиня, — он почтительно положил на край стола серебряный поднос с корреспонденцией. — Несколько счетов от ювелиров, прошение от управляющего рязанским имением и... одно личное послание.

Мой взгляд сразу зацепился за этот конверт. Он разительно отличался от строгих деловых писем. Бумага была слегка помятой, печать лежала криво, а от самого конверта даже на расстоянии исходил густой, удушливо-сладкий аромат розового масла.

Я безошибочно узнала этот летящий, дерганый почерк с обилием восклицательных знаков.

Амалия. ГрафиняАпраксина. Моя бывшая подруга, племянница покойного мужа и хранительница множества тайн моей молодости.

Вскрыв сургуч ножом для бумаг, я развернула письмо. С первых же строк на меня обрушился поток экзальтированных слез и жалоб:

«Chère Annette! Дорогая моя, любимая тетушка!

Слухи о Вашем триумфальном возвращении в Петербург долетели даже до нашего захолустья! Как я счастлива за Вас! Но как же я несчастна сама! Вы не представляете, Аннет, в какой ад превратилась моя жизнь. Мой муж окончательно запер меня в этом проклятом имении в глуши. Вокруг только свиньи, грязь, непролазные дороги и скучные соседи, говорящие лишь об урожае овса! Моя красота увядает среди этих болот без единого восхищенного взгляда. Я вспоминаю наш Париж, Версаль, наши тайны... Боже, как давно это было!

Умоляю, спасите меня! Приезжайте погостить, Ваш приезд станет лучом света! Или, заклинаю всем святым, пригласите меня к себе в столицу на эту зиму! Я сойду с ума, если не увижу Вас и не вдохну воздух петербургских балов...»

Я медленно опустила письмо на зеленое сукно стола.

Перед моим мысленным взором предстала Амалия. Ей, как и мне по документам, было сейчас около сорока. Но в отличие от меня, чью молодость словно законсервировал сбой во времени, Амалия старела по законам девятнадцатого века. Женщина в сорок лет, истощенная истериками, неудачными романами и скукой, здесь считалась увядающей матроной.

Я откинулась на спинку кресла, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику.

Когда-то, в душных коридорах Зимнего дворца и интригах , эта легкомысленная щебетунья была моей отдушиной. Мы были молоды и играли в опасные игры. Но время изменилось.

Я — хозяйка самого влиятельного политического салона Империи. Я собираю информацию для вдовствующей Императрицы. Я выстроила вокруг себя пугающий, мистический ореол «женщины без возраста», знающей секреты графа Калиостро. Этот страх защищал меня лучше любой гвардии.

Что произойдет, если я пущу Амалию в свой дом?

Она привезет с собой хаос. Она будет рыдать у меня на плече, требовать внимания, флиртовать с молодыми офицерами из «Негласного комитета», выставляя себя на посмешище. Но самое страшное — она начнет болтать.

Амалия знала меня испуганной сиротой. Амалия помнила мои ошибки. Амалия, со своей женской наблюдательностью, рано или поздно всмотрится в мое лицо при дневном свете и поднимет крик о том, что я выгляжу на двадцать пять. И этот крик будет не мистическим шепотом, который мне так выгоден, а банальной, опасной бабьей завистью.

Старая подруга превратилась в пробоину на борту моего идеального корабля. А в Большой игре сентиментальность — это роскошь, которую не может позволить себе выживший.

— Жозеф, — нарушила я тишину кабинета. Секретарь, так и не покинувший комнату, тут же шагнул ближе. — Приготовь бумагу. Я буду диктовать.

Я встала и подошла к окну, глядя на кружащийся снег. Мой голос звучал ровно, бархатно и абсолютно холодно.

— «Ma chère Amalia. Моя бесценная подруга. Слезы навернулись на мои глаза, когда я читала Ваше полное боли послание. Никто не понимает Вас так хорошо, как я. Воспоминания о нашей юности — единственное, что греет мою душу холодными петербургскими вечерами...»

Я заложила руки за спину.

— «...Но, увы, моя дорогая! Судьба столь жестока к нам. Мое возвращение в Петербург омрачено бесконечной, изматывающей волокитой по делам покойного графа, моего незабвенного супруга. Управление десятками поместий и суды с кредиторами отнимают у меня всё время. К тому же, мое здоровье, подорванное горем и европейскими переездами, оставляет желать лучшего. Петербургские доктора категорически запретили мне дальние поездки, поэтому навестить Ваше чудесное имение я не смогу...»

Я усмехнулась собственному лицемерию. Моему здоровью позавидовал бы любой гренадер.

— «...Принять же Вас в столице с той роскошью и вниманием, которых Вы по праву заслуживаете, я сейчас физически не в силах. Мой дом больше похож на унылую контору поверенных, чем на светский салон. Боюсь, Вы бы умерли здесь от скуки втройне...»

— Жозеф, — я повернулась к секретарю. — Закажи у нашего французского поставщика дюжину флаконов лучших розовых духов, три отреза лионского шелка самых ярких оттенков и последние романы, что привезли из Парижа. Упакуй это в красивые коробки.Затем я продолжила диктовать концовку:

— «...Посылаю Вам эти скромные дары из столицы, чтобы хоть немного скрасить Ваше уединение. Надеюсь, лионский шелк подчеркнет Вашу неувядающую красоту лучше любых моих слов. Верю, что настанут светлые дни, и мы снова обнимемся. Навеки преданная Вам и любящая, Аннет».

Жозеф быстро дописал последнюю строчку, посыпал лист песком и протянул мне перо.

Я поставила свою размашистую подпись. Это было безупречное письмо. Любезное, полное заботы, щедрое на подарки и... абсолютно, непробиваемо уклончивое. Оно закрывало двери моего дома перед графиней Апраксиной так изящно, что она не смогла бы ни к чему придраться.

— Отправь сегодня же с курьером, — приказала я, возвращаясь в кресло.

Прошлое должно оставаться в прошлом. Конверт с розовым маслом исчез в кожаной сумке курьера, а я придвинула к себе список приглашенных на вечер. Наступало время делать новые ставки, и в моей колоде больше не было места для слабых карт.Но....в душе я ощущала грусть и легкий стыд.