Глава 4. Открытие салона на Миллионной

Октябрьский ветер гнал по Неве тяжелые, свинцовые волны, швыряя в окна петербургских дворцов пригоршни ледяного дождя. Но на Миллионной улице, перед особняком Воронцовых, царило небывалое оживление. Десятки карет с гербами знатнейших фамилий Империи и иностранных посольств выстроились в длинную очередь, освещая мокрую брусчатку светом желтых фонарей.

Мой салон открыл свои двери.

Я не хотела устраивать традиционные петербургские балы, где сотни людей потеют в тесных мундирах, сплетничают по углам и умирают от скуки под звуки дежурного полонеза. Я создала нечто иное — настоящий европейский интеллектуальный салон, скопированный с лучших образцов Парижа эпохи Просвещения, но приправленный моей собственной, прагматичной эстетикой двадцать первого века.

Парадные залы особняка были залиты мягким светом. Никакой тяжелой позолоты и екатерининского барокко — я приказала Жозефу переоформить интерьеры в строгом, элегантном стиле ампир. В воздухе пахло не удушливым мускусом, а свежими цветами, дорогим трубочным табаком и отличным французским кофе.

Я стояла в центре Малой гостиной, облаченная в платье цвета темного бордо, и наблюдала, как работает моя новая паутина.

Здесь собрались все, кто имел хоть какой-то вес в новом, «александровском» Петербурге. В одном углу молодые реформаторы из «Негласного комитета» — блестящий князь Адам Чарторыйский и граф Строганов-младший — с жаром обсуждали проект конституции и отмену крепостного права. В другом — обменивались любезностями британский посол и французский посланник, старательно делая вид, что их страны не готовятся перегрызть друг другу горло.

— Вы совершили невозможное, графиня, — раздался над моим ухом вкрадчивый голос.

Я обернулась. Передо мной стоял князь Куракин — Алексей,родной брат моего возлюбленного в прошлом, известный интриган старой закалки.

— Вы собрали под одной крышей якобинцев, роялистов, англичан и старую екатерининскую гвардию, — князь обвел взглядом зал. — И при этом никто до сих пор никого не вызвал на дуэль. Как вам это удается?

— В моем доме действует только одно правило, князь, — я мягко, но непреклонно посмотрела ему в глаза. — За этими дверями не существует чинов, орденов и министерских портфелей. Здесь нет генералов и тайных советников. Здесь есть только умные люди и... те, кому пора домой. Любая попытка кичиться статусом наказывается отлучением от моего дома навсегда.

Куракин уважительно склонил голову. Он прекрасно понимал, что быть отлученным от салона Воронцовой с сегодняшнего дня означало политическую смерть в столице.

Но главным магнитом моего дома были не столько умные беседы, сколько Зеленая гостиная.

Двери туда были всегда приоткрыты, оттуда доносился приглушенный звон хрусталя, шелест новеньких колод и сухие щелчки золотых империалов. Там царила Ее Величество Игра.

В девятнадцатом веке карточные игры были не просто развлечением, а настоящей страстью, болезнью, эпидемией, поразившей русскую аристократию. В Зеленой гостиной играли в макао и смертельно опасный штосс. Ставки порой достигали таких размеров, что за одну ночь переходили из рук в руки деревни с тысячами крепостных, родовые бриллианты и целые состояния.

Я медленно прошла в Зеленую гостиную. Густой табачный дым плавал под расписным потолком. Игроки, сбросив светские маски, сидели за ломберными столами с побледневшими, искаженными азартом лицами.

Сама я за стол не садилась. Я предпочитала роль казино из своего прошлого мира: заведение всегда остается в выигрыше. Жозеф гениально организовал подачу лучшего шампанского и деликатесов играющим, а процент с банка, который незаметно, но неукоснительно отчислялся в пользу хозяйки дома, уже начал окупать все расходы на содержание салона.

Я встала позади кресла одного из играющих, небрежно обмахиваясь веером.

Мое появление не осталось незамеченным. Игроки бросали на меня короткие, нервные взгляды. Старый Строганов не умел держать язык за зубами. За несколько недель слух о моем разговоре с ним разлетелся по всему Петербургу со скоростью лесного пожара.

Никто не знал точно, сколько мне лет. Мой цветущий вид сводил светских дам с ума от зависти, а мужчин — от суеверного трепета. Имя графа Калиостро, оброненное на балу у Нарышкиных, сделало свое дело.

В их глазах я была уже не просто графиней Воронцовой. Я была загадкой. Женщиной, которая знает нечто такое, что недоступно простым смертным.

— Вы не играете сегодня, графиня? — хрипло спросил молодой полковник, только что спустивший за столом годовое жалованье. Он смотрел на меня с отчаянной надеждой, словно одно мое слово могло вернуть ему деньги.

— Я играю только наверняка, полковник, — холодно улыбнулась я. — А случайности предпочитаю оставлять тем, кто верит в фортуну.

По столу пробежал благоговейный шепоток. «Она знает секрет...» — уловила я краем уха. «Говорят, ей известна верная комбинация карт...»

Мой внутренний математик из двадцать первого века откровенно веселился. Я прекрасно знала теорию вероятностей, основы статистики и психологию азарта. Для этих людей, веривших в приметы и мистику, математика казалась колдовством. А я не собиралась их разубеждать.

Мистический страх — это лучшая броня. Он делал меня неприкосновенной.

Я окинула взглядом свои владения. В Павловске Мария Федоровна ждала от меня донесений, в Зимнем дворце Александр I с подозрением прислушивался к новостям с Миллионной улицы, а здесь, в моем доме, вершилась настоящая история. Я была пауком в самом центре этой блестящей, опасной паутины. И мне это чертовски нравилось.