Глава 22. Картежник Апраксин и тихое счастье Софьи

Октябрьские дожди окончательно размыли тамбовские дороги, превратив мое уединение из философского отдыха в унылое заточение. Исписав еще с десяток страниц своих тайных мемуаров, я поняла, что с меня хватит провинциальной меланхолии. Возвращаться в промозглый, пронизанный интригами Петербург без Василия Денисова совершенно не хотелось.

Выбор был очевиден — Москва. Древняя, хлебосольная столица, где у покойного мужа имелся великолепный особняк на Знаменке.

По пути в Первопрестольную я решила сделать крюк и навестить Амалию. Моя непутевая подруга, умудрившаяся за те годы, что мы не виделись, овдоветь и спешно, по страстной, но глупой любви выскочить замуж за графа Апраксина, жила в своем поместье по московскому тракту.

Едва моя тяжелая дорожная карета въехала в ворота усадьбы Апраксиных, я поняла: дела здесь плохи. Парк зарос, штукатурка на фасаде барского дома облупилась, а дворня выглядела забитой и неряшливой.

Амалию я нашла в ее будуаре. Сорокалетняя графиня, когда-то блиставшая в версальских нарядах, сидела на софе в несвежем капоте, с опухшим от слез лицом. Увидев меня, она разрыдалась так, что едва не лишилась чувств.

— Аннет! Спасительница моя! — голосила она, цепляясь за мои руки. — Это не жизнь, это ад! Он пустил по ветру всё! Мои бриллианты, доходы с рязанских деревень — всё уходит за зеленым сукном!

Граф Апраксин оказался классическим, хрестоматийным мерзавцем. Игрок, грубиян и домашний тиран. Пока мы разговаривали, двери будуара с грохотом распахнулись. На пороге стоял сам хозяин дома — обрюзгший, с красным от постоянных возлияний лицом, в распахнутом халате.

— Чего ревешь, дура? — рыкнул он, даже не сразу заметив меня. — Ключи от шкатулки давай, ко мне ротмистр Лихачев играть приехал!

Мой внутренний сноб из двадцать первого века брезгливо поморщился.

Я медленно поднялась с кресла, расправляя складки своего тяжелого дорожного платья. Холодный, властный взгляд, отработанный на министрах и дипломатах, вонзился в Апраксина.

— Вы, кажется, забыли поздороваться, граф, — мой голос прозвучал тихо, но в комнате словно температура упала на несколько градусов.

Апраксин осекся. Он, наконец, сфокусировал на мне свой мутный взгляд и узнал. Слава о вдове Воронцовой, хозяйке политического салона и обладательнице миллионов, бежала далеко впереди меня.

— Графиня Воронцова... — пробормотал он, неуклюже пытаясь запахнуть халат. — Какими судьбами...

— Я забираю Амалию с собой в Москву, — не терпящим возражений тоном заявила я, делая шаг к нему. — А вам, граф, я дам один бесплатный совет. Я прекрасно знаю, кому вы должны. Графу Завадовскому, князю Куракину, московским ростовщикам. Если вы еще раз посмеете прикоснуться к личному капиталу вашей жены или повысите на нее голос, я скуплю все ваши векселя.

Апраксин побледнел, его наглость испарилась как дым.

— Да вы не имеете права вмешиваться в дела семьи! — попытался он возмутиться.

— Я имею деньги, граф. А в нашей Империи это куда весомее, — я усмехнулась. — Я брошу вас в долговую яму, и вы сгниете там до следующей коронации. Володя! — крикнула я в коридор. — Помоги графине собрать вещи. Мы уезжаем немедленно.

Спустя два часа зареванная, но абсолютно счастливая Амалия сидела в моей карете, уносящей нас прочь от домашнего тирана. Впрочем,по его наглой морде было видно,что он вполне доволен отъездом жены.Теперь его никто не будет пилить.

Москва встретила нас золотыми куполами и терпким запахом антоновских яблок. Мой особняк на Знаменке оказался огромным, светлым домом, где царил покой. Я поселила Амалию в гостевом крыле, обеспечив ей комфорт, но быстро поняла, что ее экзальтированное общество утомляет меня не меньше петербургских интриг.

К счастью, в Москве жила Софья — родная дочь Амалии ,та самая-плод версальского маскарада...

Я помнила ее еще испуганной девочкой, но сейчас Софье шел двадцать второй год. В отличие от своей ветреной матери, Софья оказалась удивительно цельной, спокойной и рассудительной молодой женщиной. Отцовские гены? Вот только кто он?

В один из холодных ноябрьских дней я нанесла ей визит. Софья была замужем за чиновником по особым поручениям, надворным советником Беловым. Человеком он был, прямо скажем, до зевоты скучным: носил старомодные сюртуки, говорил в основном о канцелярских бумагах и ценах на дрова. Московский свет считал этот брак мезальянсом для дочери графини, но, переступив порог их небольшого, но невероятно уютного дома на Остоженке, я поняла, как сильно ошибались сплетники.

Здесь пахло свежеиспеченными пирогами, корицей и детской присыпкой. Двое очаровательных малышей — погодков с румяными щеками — играли на ковре в гостиной. Дом сиял чистотой и тем особым, теплым светом, который бывает только в счастливых семьях.

Софья встретила меня без светской суеты, с искренней, мягкой улыбкой.

— Графиня Анна, какая честь, — она присела в реверансе, но в ее глазах не было ни страха, ни заискивания. — Матушка говорила, что вы спасли ее от графа Апраксина. Я вам бесконечно благодарна.

Мы сели пить чай с брусничным вареньем. Я смотрела на эту молодую женщину, которая нашла свое счастье не в бриллиантах и дворцовых интригах, а в надежном, скучном муже и детском смехе. Для моего ума она была самой нормальной, самой психологически здоровой женщиной во всей Российской Империи.

— Вы не скучаете по балам, Софья? — спросила я, с удовольствием отпивая горячий чай.

— Нисколько, — она ласково погладила по голове подбежавшего к ней сына. — На балах холодно, и люди там говорят не то, что думают. А мой Илья Петрович, хоть и не умеет танцевать мазурку, зато ни разу в жизни не лег спать, не поцеловав меня на ночь. Разве это не важнее?

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается невероятное тепло.

Впервые за долгое время я нашла человека, с которым мне не нужно было играть роль Пиковой дамы или шпионки Потёмкина. Дом Софьи стал для меня московской гаванью. Я стала часто приезжать на Остоженку. Мы часами разговаривали о воспитании детей (я щедро делилась передовыми педагогическими идеями из будущего, выдавая их за английские трактаты), читали книги и просто молчали у камина.

Удивительно, но между мной — всемогущей сорокалетней вдовой — и двадцатилетней женой скромного чиновника завязалась самая крепкая, настоящая женская дружба. И эта дружба согревала мою московскую осень лучше любого французского вина.