Глава 18. Гусарский приказ и чернила памяти

Наше тамбовское лето, казавшееся бесконечным золотым сном, оборвалось резко, как струна на перетянутой скрипке.

Сентябрь только начал золотить верхушки берез в парке моего имения, когда однажды на рассвете во двор влетел всадник на взмыленной, тяжело дышащей лошади. Это был не местный почтарь. Серая от дорожной пыли форма с красными кантами выдавала в нем армейского курьера.

Мы с Денисовым еще спали, когда раздался настойчивый стук в дверь нашей спальни.

Василий мгновенно, с инстинктом старого вояки, открыл глаза и сел на кровати, сбросив сон за долю секунды. Он накинул халат и вышел в коридор. Я слышала приглушенные голоса, звук разрываемой плотной бумаги, а затем — тяжелые, размеренные шаги моего воина.

Когда он вернулся в спальню, в его руках был пакет, запечатанный казенным сургучом. Выражение лица ротмистра изменилось неуловимо, но кардинально. Расслабленный, ленивый любовник, с которым мы вчера смеялись в театре, исчез. Передо мной стоял собранный, жесткий офицер.

— Что случилось, Вася? — я села, кутаясь в одеяло.

— Вг'емя вышло, Анна, — негромко ответил он, глядя на приказ. Его привычное грассирование прозвучало сухо и по-деловому. — Мой отпуск завег'шен. Госудаг'ь Импег'атог' пг'оводит масштабные маневг'ы и смотг'ы войск. Мой полк получил пг'иказ выступать. Я должен быть в штабе чег'ез десять дней.

Я молчала. Мой внутренний стратег прекрасно понимал: мирный Парижский договор 1801 года был лишь передышкой. Европа снова начинала нервно шевелиться, и Империи нужны были ее сабли.

— Вы уезжаете сегодня? — только и спросила я.

— Чег'ез два часа, — Денисов подошел к кровати и опустился на колени, взяв мои руки в свои. Его горячие, шершавые пальцы крепко сжали мои ладони. — Пг'остите меня, г'афиня. Я бы с г'адостью отдал половину жизни, чтобы остаться с вами в этих степях до самой зимы, но...

— Но вы солдат, Василий Дмитриевич, — я мягко перебила его, не позволив пуститься в извинения. Я потянулась и поцеловала его в жесткий шрам на скуле. — Я никогда не стала бы удерживать вас юбками. Езжайте к своему полку. Гусарам нужен их командир.

Сборы были молниеносными. Никаких слез, никаких долгих истерик в стиле Амалии Голицыной. Когда его экипаж, сопровождаемый денщиком и сменными лошадьми, выезжал со двора, я стояла на крыльце, прямая и спокойная. Денисов обернулся, отсалютовал мне фуражкой, и в его черных глазах полыхнуло такое безмерное, искреннее восхищение моей выдержкой, что оно стоило любых любовных клятв.

Коляска скрылась за поворотом аллеи, унося с собой шум, мужскую энергию и бьющую ключом жизнь. И я вдруг поняла что это конец нашего романа...Далее пустота....

В усадьбе воцарилась звенящая, невыносимая тишина.

Первые несколько дней я наслаждалась покоем, но вскоре осенние дожди загнали меня в дом, и на меня обрушилась чудовищная, глухая провинциальная скука. Соседские визиты без басистого хохота Денисова и его умения оживить любую компанию быстро потеряли всякую привлекательность. Я велела мажордому никого не принимать.

Я заперлась в библиотеке. Благо, покойный муж собрал здесь превосходную коллекцию. Я глотала книги одну за другой: Вольтер, Дидро, древнеримские историки, английские экономические трактаты, свежие французские романы, которые Жозеф исправно выписывал для меня из столицы.

Но чтение не спасало. Мой мозг, привыкший к бешеным скоростям, интернету и постоянному информационному голоду двадцать первого века, требовал работы. Мне было тесно в рамках простого потребления чужих мыслей.

В один из холодных октябрьских вечеров, сидя за массивным дубовым столом у камина, я бесцельно водила гусиным пером по чистому листу лучшей голландской бумаги.

Я вспомнила свою прошлую жизнь. Девочка Алиса. Студентка, оказавшаяся в ледяной воде и очнувшаяся в теле сироты Одоевской. Я вспомнила тяжелый, параноидальный взгляд Павла I, интриги Екатерины Великой, фальшивую улыбку Калиостро, циничный ум графа Воронцова. Я пережила смену веков, смену императоров, заговоры и убийства. Я владела тайнами, за которые в этой стране могли как озолотить, так и удавить шарфом в темной спальне.

И вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, я обмакнула перо в чернильницу и вывела на середине листа первую строчку. Не по-французски, как было принято в моем салоне, а по-русски. Твердым, угловатым почерком, больше похожим на шариковую ручку, чем на каллиграфию девятнадцатого столетия:

«Я пишу это не для того, чтобы оправдаться перед историей. История, как я успела убедиться дважды, всё равно всё переврет...»

Перо заскрипело по бумаге, набирая скорость.

Слова полились сплошным потоком. Я начала писать свои собственные мемуары.

Это было безумием. Оставлять письменные свидетельства о таких вещах, как откровенные беседы с императорами или подковерные игры всесильного Потёмкина, было смертельно опасно. Если бы эта тетрадь недалекие времена попала в руки Тайной канцелярии, даже мое огромное состояние не спасло бы меня от Сибири.

Но я не могла остановиться. Это была не просто хроника светских балов — это был безжалостный, саркастичный и абсолютно честный анализ эпохи глазами человека из будущего. Я писала о том, как смешно и страшно выглядят великие тираны вблизи. О том, как легко управлять толпой с помощью математики и щепотки мистики. О том, как пахнет власть.

Я исписала десять листов, прежде чем рука устала с непривычки.

Отложив перо, я потерла сведенные судорогой пальцы и посмотрела на стопку исписанной бумаги. Огонь в камине бросал на нее желтые блики.

— Сама себе удивляюсь, — прошептала я вслух, откидываясь на спинку кресла.

В моей прошлой жизни я никогда не тяготела к писательству. Моим призванием были цифры, логика, выживание. Но здесь, в глухой тамбовской осени, вдали от политических вихрей, я вдруг ощутила острую, почти физическую потребность оставить свой след. Не только в виде банковских счетов и освобожденных крестьян, но и в виде правды.

Я открыла потайной ящик стола и бережно убрала туда листы, заперев его на маленький серебряный ключ.

Жизнь в деревне внезапно обрела смысл. У меня появился свой тайный, опасный проект. И кто знает, возможно, когда-нибудь, через сто или двести лет, какой-нибудь историк найдет эти пожелтевшие страницы и сойдет с ума, пытаясь понять, откуда графиня Воронцова знала так много о том, чего знать не могла по определению.