. Глава 17. Пыль губерний и тамбовская казначейша

К концу августа очарование бесконечных провинциальных застолий начало стремительно таять. Мой желудок, привыкший к изысканным легким блюдам французских поваров, молил о пощаде после десятой порции жареных поросят, кулебяк с визигой и домашних наливок. Хлебосольная тамбовская глубинка была прекрасна, но отчаянно однообразна.

В один из дней, когда от полуденного зноя плавился даже воздух над лугами, я решительно отложила книгу.

— Вася, мы едем в Тамбов, — заявила я Денисову, который дремал в плетеном кресле на террасе, надвинув на глаза фуражку. — Если я съем еще один кусок пирога с малиной у наших милых соседей, я лопну и испорчу свои парижские платья. Мне срочно нужна хотя бы иллюзия цивилизации.

Гусар приподнял козырек фуражки и усмехнулся.

— Цивилизации? В Тамбове? Г'афиня, да там пыли больше, чем в туг'ецком походе. Но если моя повелительница желает г'азвеяться — едем! Говог'ят, к ним как г'аз пг'иехала какая-то заезжая театг'альная тг'уппа.

Губернский город Тамбов встретил нас именно так, как и обещал Денисов — клубами удушливой пыли, скрипом телег, немощеными улицами и сонными купеческими домами. Однако местный театр, располагавшийся в деревянном, наспех сколоченном здании, вечером гудел как растревоженный улей.

Слух о том, что на представление прибудет сама столичная графиня Воронцова, сказочно богатая вдова и наперсница вдовствующей Императрицы, разлетелся по городу еще до заката.

Мы вошли в зал с небольшим опозданием. Для этого выхода я выбрала подчеркнуто лаконичное платье из темного, тяжелого шелка. Никаких гигантских фижм — только струящийся античный силуэт, который в Петербурге уже стал обыденностью, а здесь, в Тамбове, смотрелся как вызов обществу. На шее мерцала скромная, но безупречно чистая нитка крупного жемчуга.

Василий Денисов, чеканя шаг в своем парадном гусарском доломане с крестами на груди, вел меня под руку.

Когда мы появились в дверях нашей ложи, пьеса на сцене, казалось, перестала существовать для публики. Сотни пар глаз уставились на нас. Местные помещицы в безвкусно ярких платьях и избыточных румянах зашептались, прикрываясь веерами. Провинциальные чиновники вытягивали шеи.

В антракте в нашу ложу, тяжело отдуваясь и вытирая красное лицо батистовым платком, ввалился сам губернатор Тамбова -Палицын Александр Борисович.

Это был тучный, суетливый человек, на груди которого сиротливо болтался какой-то орден. Он расшаркался передо мной так низко, что я всерьез испугалась, как бы его не хватил апоплексический удар.

— Ваше Сиятельство... Графиня Анна... — задыхаясь от восторга и подобострастия, залепетал он, целуя мою перчатку. — Какая честь для нашей скромной губернии! Вы словно луч столичного солнца, прорезавший нашу провинциальную тьму! Звезда первой величины! Весь Тамбов ослеплен вашей красотой!

Я изящно обмахивалась веером, одаривая его той самой ледяной, покровительственной улыбкой, которую отточила еще в Зимнем дворце.

— Вы слишком добры, господин губернатор, — бархатным голосом ответила я. — Впрочем, ваш театр оказался на удивление сносным. А пыль на ваших улицах... придает городу особый, неповторимый колорит.

Губернатор поперхнулся, не поняв, комплимент это или изощренная столичная издевка, но на всякий случай закивал еще усерднее. Денисов, стоявший за моей спиной, тихо, почти бесшумно фыркнул, пряча смех в гусарские усы.

Когда представление наконец завершилось, мы с чувством выполненного светского долга покинули этот праздник провинциального тщеславия.

Обратный путь в имение проходил под покровом теплой, бархатной августовской ночи. Наша карета мерно покачивалась на ухабах тракта. Луна серебрила верхушки деревьев, в открытые окна врывался запах скошенного сена и полыни.

Я откинула голову на плечо Денисова, чувствуя приятную усталость.

— Вы видели лицо губег'натог'а, Анна? — со смехом нарушил тишину Василий, обнимая меня за талию. — Он так смотг'ел на ваши жемчуга, словно готов был пг'оглотить их вместе с вашей г'укой. Ох уж эти пг'овинциальные нравы!

— Обычная ярмарка тщеславия, Вася. Только вместо бриллиантов — стекляшки, а вместо интриг — сплетни о соседских коровах, — лениво отозвалась я. — Неужели в этих пыльных городах когда-нибудь происходит что-то по-настоящему интересное?

Денисов внезапно хитро усмехнулся. В полумраке кареты блеснули его белые зубы.

— Напг'асно вы так, г'афиня. Бывают здесь такие стг'асти, что вашему Петег'буг'гу и не снились, — гусар удобнее устроился на сиденье, поглаживая мое плечо. — Хотите, г'асскажу вам одну истог'ию? Она случилась пг'ямо здесь, в Тамбове, несколько лет назад. Г'ассказ о каг'тах, любви и настоящей гусаг'ской наглости.

— Звучит интригующе, — я повернулась к нему, сгорая от любопытства. Мой внутренний ценитель литературы внезапно насторожился.

— Так вот, — начал Денисов, слегка грассируя, что придавало его рассказу особый шарм. — Стоял у нас здесь один кавалег'ийский полк. И был в нем пог'учик. Отчаянная голова, игг'ок, каких мало, но вечно без гг'оша в каг'мане. А в самом Тамбове жил местный казначей. Стаг'ый, лысый, жадный до одуг'и, как кощей над златом. И была у этого казначея молодая жена. Кг'асавица невиданная! Глаза как ночь, талия — в две ладони обхватить можно.

Я слушала, и по моей коже пробежали мурашки. Сюжет был мне до боли знаком! Лермонтов напишет свою знаменитую поэму «Тамбовская казначейша» еще очень нескоро, но, видимо, история, вдохновившая его, уже жила в гусарских байках.

— Этот стаг'ый хг'ыч прятал ее от всего света, — продолжал Денисов, увлекаясь. — Но наш пог'учик ее увидел. И влюбился, как мальчишка. Но как подобраться к жене казначея? У того ведь дом полная чаша, слуги, замки. И тогда пог'учик г'ешил бить повег'ного. Он знал, что стаг'ик страсть как любит каг'тишки.

Гусар сделал эффектную паузу, глядя на меня горящими глазами.

— Пог'учик назанимал денег у всего полка и заявился к казначею игг'ать в штосс. Игг'али всю ночь. Сначала стаг'ик выигг'ывал. Пог'учик спустил всё: деньги, коляску, лошадей, даже свои эполеты пг'оигг'ал! Казначей потиг'ает г'учки, злог'адствует. А пог'учик сидит бледный, бг'осает на стол последний куш и говог'ит: «Ставлю всё пг'отив вашей жены, господин казначей!»

Я невольно ахнула, хотя и знала финал. Мой мозг из двадцать первого века бунтовал против того, чтобы женщину ставили на кон, как крепостную девку или породистую кобылу, но сердце замирало от этого дикого, первобытного азарта.

— И старик согласился?! — возмущенно выдохнула я.

— Жадность фг'аера сгубила! — рассмеялся Денисов. — Он думал, что фаг'т на его стог'оне. Удаг'или по г'укам. Стаг'ик мечет каг'ту... и тут пог'учик откг'ывает свою. Убита! Банк взят!

Денисов с такой силой хлопнул ладонью по колену, словно сам только что выиграл миллион.

— Вы бы видели, что там было, Анна! Стаг'ик в обмог'ок, слуги в кг'ик. А кг'асавица-жена вышла из спальни, посмотг'ела на это всё, сняла с пальца венчальное кольцо, бг'осила его в лицо старому мужу и молча ушла с нашим пог'учиком в ночь! Сели в наемную телегу и поминай как звали!

В карете повисла тишина. Я переваривала услышанное.

— Какое варварство, — наконец произнесла я, качая головой. — Разыграть живую женщину в карты. Вы, мужчины девятнадцатого века, просто дикари, Вася. Настоящие, первобытные дикари.

Денисов ничуть не обиделся. Он наклонился ко мне, и его губы оказались в миллиметре от моих.

— Дикаг'и, г'афиня, — бархатным шепотом согласился он. — Но пг'изнайтесь честно: вам ведь чег'товски нг'авится эта дикость. И вы бы сами не отказались, чтобы г'ади вас кто-нибудь пошел ва-банк.

— Ради меня не нужно играть в карты, полковник, — я лукаво улыбнулась, зарываясь пальцами в его темные кудри. — Я сама могу купить любого казначея вместе с его банком.

— Знаю, моя повелительница, — гусар жадно прильнул к моим губам, обрывая все разговоры.

Карета продолжала свой путь сквозь спящие тамбовские степи. Провинция оказалась вовсе не такой скучной, как я думала, а гусарские байки согревали кровь лучше любого шампанского.