Глава 19.   Хлебосольный  край   и  гусарская  дуэль

Визит  в  Кариан   открыл  ящик   Пандоры.  Слухи  о   том,  что  столичная  графиня  Воронцова   не   запирается   в   своем  кабинете,   а   весьма милостиво принимает приглашения, разлетелись по тамбовским степям со скоростью степного пожара.

С этого дня утреннюю почту, которую приносил Владимир, наполовину составляли не деловые бумаги, а надушенные конверты от соседских помещиков. Нас зазывали на обеды, ужины, псовые охоты и чаепития. После ледяного, насквозь фальшивого Петербурга и ядовитого Версаля, эта провинциальная, искренняя хлебосольность казалась настоящим глотком свежего воздуха.

Мы с Денисовым не отказывали почти никому.Поначалу....

Наши дни превратились в бесконечную череду визитов. Мы разъезжали по уютным, утопающим в вишневых садах усадьбам, где нас встречали как царских особ. Тамбовские помещики поражали меня своим размахом: столы ломились от стерляжьей ухи, кулебяк с визигой, жареных поросят, соленых груздей и десятков видов домашних наливок.

Василий Денисов в этой среде был абсолютно в своей тарелке. Он очаровывал местных матрон галантными тостами, а с помещиками пил наливку, травил охотничьи байки и вспоминал суворовские походы. Я же наслаждалась покоем, слушая простые, житейские разговоры, которые не таили в себе двойного дна или угрозы государственной измены.

В одну из таких поездок мы оказались в гостях у отставного кавалерийского капитана Прохорова — однофамильца моего изгнанного управляющего, но человека совершенно иного, куда более шумного склада.

Капитан был мужчиной крупным, громогласным, с роскошными седыми усами и лицом, красным то ли от степного солнца, то ли от злоупотребления вишневой настойкой. Холостяк и заядлый охотник, он устроил в нашу честь грандиозный пир на открытой веранде своей усадьбы.

К вечеру, когда количество выпитого перешло все разумные границы, капитан Прохоров внезапно воспылал ко мне пылкой страстью.

Улучив момент, когда Денисов увлеченно спорил с кем-то из соседей о достоинствах английских гончих, отставной кавалерист оттеснил меня к зарослям сирени у края веранды. От него густо разило табаком и анисовой водкой.

— Графиня... Анна... свет мой! — жарко задышал он мне куда-то в ключицу, пытаясь перехватить мою руку и прижать к своим губам. — Вы же богиня! Афродита тамбовская! Бросайте вы эти свои столицы... Я вам весь мир к ногам брошу! Хотите, лучшего жеребца подарю?

Мой внутренний сноб из двадцать первого века едва не рассмеялся в голос. После изысканных комплиментов французских герцогов и смертельно опасных намеков Александра I, этот неуклюжий, пьяный флирт провинциального капитана выглядел как попытка медведя станцевать балет.

Я не стала ни звать на помощь, ни падать в обморок. Высвободив свою руку с грацией, отработанной еще в Зимнем дворце на пьяных князьях, я раскрыла веер и легонько хлопнула Прохорова по плечу.

— Капитан, вы мне льстите, но боюсь, на лучшем жеребце я смотрелась бы весьма нелепо, — с обворожительной, но ледяной улыбкой ответила я. — К тому же, ваша наливка явно оказалась крепче ваших манер. Пойдемте-ка лучше к столу, пока вы не пообещали подарить мне всех своих гончих.

Я изящно обогнула разочарованно пыхтящего ухажера и вернулась в светлое общество. Инцидент показался мне настолько ничтожным и смешным, что я даже не стала упоминать о нем Денисову по дороге домой.

Но я забыла одну важную деталь: я жила в девятнадцатом веке. И мой любовник был гусаром.

На следующее утро я проснулась в своей спальне довольно поздно. Ярко светило солнце, пели птицы. Лениво потянувшись, я обнаружила, что половина кровати пуста. Денисова не было.

Позвонив в колокольчик, я вызвала горничную Люсиль. Француженка впорхнула в комнату с чашкой кофе, и глаза ее были круглыми от возбуждения.

— Мадам графиня! — защебетала она, ставя поднос на столик. — Там такое творится! Господин Дэнисов вернулся... и он не один!

Предчувствуя неладное, я быстро накинула халат на пеньюар и вышла на балкон, выходящий на парадный двор усадьбы.

То, что я увидела, заставило меня потерять дар речи.

По двору, обнявшись за плечи и громко, не в такт горланя какую-то солдатскую песню, шли Денисов и... капитан Прохоров. Оба были без сюртуков, в распахнутых на груди рубашках. Они шли, покачиваясь, поднимая сапогами пыль, и выглядели так, словно только что выиграли генеральное сражение. За ними с обреченным видом плелся лакей, таща корзину с пустыми бутылками из-под вина и два длинноствольных дуэльных пистолета.

Я бросилась вниз по лестнице, едва не путаясь в подоле.

— Василий! Что здесь происходит?! — потребовала я ответа, выскочив на крыльцо.

Увидев меня, оба вояки замерли. Денисов, расплывшись в блаженной, совершенно пьяной улыбке, попытался вытянуться во фрунт, но лишь пошатнулся, опершись на плечо своего собутыльника.

— Г'афиня! — радостно возвестил мой гусар, широко взмахнув свободной рукой. — Ваш оског'битель наказан! Кг'овь смыла позог'!

— Какой позор? Чья кровь?! — я в ужасе переводила взгляд с одного на другого, не находя ни на ком из них ни царапины.

Прохоров, икнув, покаянно приложил руку к груди.

— Виноват, матушка-графиня. Бес попутал. Но Василий Дмитриевич... ох, мировой мужик! Он мне всё объяснил!

Сквозь пьяные восторги, перебивая друг друга, они изложили мне суть дела.

Оказалось, что вчера кто-то из слуг или словоохотливых соседей шепнул Денисову, что капитан Прохоров «зажимал графиню в кустах». Для гусара это был casus belli — повод к немедленной войне. На рассвете он прискакал в усадьбу капитана с заряженными пистолетами и вызвал его на дуэль.

Стрелялись они в роще, на классических десяти шагах.

— И что?! — у меня перехватило дыхание от этой мальчишеской, смертельно опасной дурости.

— И я стг'елял! — гордо заявил Денисов. — Но поскольку капитан пг'изнал, что был свиньей, я благог'одно выстг'елил ему в фуг'ажку! Посмотг'ите, дыг'а прямо на тулье!

— А я выстрелил в воздух! — счастливо пробасил Прохоров. — Разве ж я мог убить такого героя? Мы с ним потом как обнялись... как вспомнили матушку-Екатерину... ну и послали за водкой!

Я стояла на крыльце, глядя на этих двух взрослых, увешанных орденами и шрамами мужчин. Они устроили смертельный поединок из-за неуклюжего комплимента, стреляли друг в друга из настоящего оружия, а потом, оставшись в живых, напились до положения риз и стали лучшими друзьями.

Внутри меня закипало возмущение. Я хотела накричать на Денисова, отчитать его за безответственность, прочесть лекцию о том, как глупо рисковать жизнью из-за ерунды...

Но я посмотрела на простреленную фуражку Прохорова, которую он радостно вертел на пальце, на перепачканного в траве и совершенно счастливого Денисова, и вдруг...

Тишину тамбовского утра разорвал мой смех.

Это началось с тихого фырканья, а затем переросло в абсолютно безудержный, звонкий, до слез пробирающий хохот. Я смеялась, согнувшись пополам, опираясь рукой о перила крыльца. Это было настолько абсурдно, настолько дико для моего разума, и в то же время настолько живо и по-настоящему, что я просто не могла злиться.

Гусар и отставной капитан, переглянувшись, счастливо заржали в ответ, и вскоре весь двор огласился нашим дружным, совершенно сумасшедшим смехом.

— Вы сумасшедшие! Вы оба абсолютно ненормальные! — вытирая слезы, произнесла я, когда у меня наконец хватило сил говорить. — Володя! Вели накрыть им стол в гостиной. И подайте рассола. Боже мой, за что мне это наказание в виде гусара?

Денисов, шатаясь, подошел ко мне и сгреб в охапку, не обращая внимания на мой протестующий писк.

— Вы сами меня выбг'али, г'афиня, — жарко прошептал он мне в ухо, пахнув порохом и перегаром. — И я не позволю ни одной собаке дышать на вас без моего г'азрешения.

Я лишь вздохнула и обняла его в ответ. Что ж, девятнадцатый век имел свои, весьма специфические прелести. И, признаться честно, мне чертовски нравилось быть женщиной, из-за которой устраивают дуэли и стреляют по фуражкам.