Глава 18. Тамбовский аудит и сбоседи из Кариана

Дорожное пуриключение с разбойниками стало отличной встряской, ноо, прибыв в свое главное тамбовское имение, я быстро сменила амплуа богини войны на роль безжалостного инспектора.

Тамбовские земли — это бескрайний чернозем, золотое дно Империи. Однако, изучая приходно-расходные книги в душной конторе управляющего, я быстро поняла, что золото из этого дна утекает совсем не в мой карман. Мой внутренний финансовый директор из двадцать первого века с легкостью выявил двойную бухгалтерию: заниженные цифры урожайности, приписки на ремонт мельниц, которых не существовало в природе, и «мертвые души» в списках наемных работников.

Управляющий, тучный, краснолицый мужчина по фамилии Прохоров, стоял передо мной, обильно потея и нервно комкая в руках картуз.

— Вы держите меня за слепую идиотку, Прохоров? — я брезгливо бросила тяжелую гроссбух-книгу на стол. Пыль взметнулась в луче солнца. — У вас дебет с кредитом расходится на тысячи рублей. Куда делись деньги за проданный в Воронеж овес?

— Матушка-графиня... неурожай... мыши побили... — забормотал он, бегая глазами.

— Мыши, значит, — я холодно усмехнулась, поднимаясь из-за стола. — Передайте вашим мышам, что у них есть ровно двадцать четыре часа, чтобы собрать свои пожитки и убраться из моего имения. Вы уволены. И скажите спасибо, что я не отдаю вас под суд за растрату. Владимир! — крикнула я секретарю. — Примите у него ключи.

Вечером того же дня мы с Василием Денисовым сидели на широкой открытой террасе господского дома. Жара, наконец, спала, уступив место приятной вечерней прохладе. Перед нами расстилалось бескрайнее море тамбовских степей, окрашенных в багровые и золотые тона заходящего солнца.

На круглом столике между нами стояло ведерко со льдом, в котором охлаждалась бутылка превосходного французского шампанского — запасливый Владимир Архипович привез целый ящик из петербургских погребов.А лед здесь в погребах лежит с зимы и до осени.

Денисов, расслабленно вытянув длинные ноги в гусарских чикчирах, сделал глоток ледяного вина и довольно рассмеялся.

— Г'афиня, вы поистине стг'ашный человек, — с искренним восхищением произнес он. — Я видел, как этот бог'ов Пг'охоров вылетал из контог'ы, бледный как полотно. Клянусь, мои гусаг'ы пег'ед атакой боятся меньше, чем он боялся вашего взгляда! Вы генег'ал в юбке, Анна.

— Просто я не люблю, когда воруют мои деньги, Вася, — я улыбнулась, подставляя лицо легкому степному ветру. — Степь прекрасна, не так ли? Никаких интриг, никаких дворцовых шепотков. Только небо и земля.

Идиллию нарушил легкий стук ступеней. На террасу поднялся лакей с серебряным подносом в руках.

— Ваше Сиятельство, — он с поклоном протянул мне конверт из плотной бумаги. — Нарочный прискакал. От соседей.

Я сломала печать.

— Как интересно... Нас приглашают на обед. Помещики Гончаровы, из соседнего имения Кариан. Пишут, что прослышали о моем приезде и почтут за величайшую честь принимать нас у себя.

— Каг'иан? — Денисов задумчиво потер шрам на скуле. — Слышал я о них. Добг'отная семья. Поедем, Анна? Развеемся.

На следующий день наша карета катилась по ухоженным аллеям поместья Кариан. Это было богатое, добротно устроенное гнездо. Хозяин имения встретил нас на крыльце с истинно русским, широким гостеприимством, но мое внимание сразу привлекла его жена.

Молодая помещица Гончарова была очаровательна, но в ее больших, выразительных глазах застыла невыносимая, глубокая тоска. Ее округлившийся животик недвусмысленно указывал на скорое прибавление в семействе. Как я узнала из предварительных расспросов, еще недавно она блистала в Петербурге в качестве фрейлины Императрицы, но после замужества и наступления беременности муж увез ее в тамбовскую глушь на чистый воздух.

После обильного, хлебосольного обеда мужчины уединились в курительной комнате обсуждать лошадей и виды на урожай, а хозяйка пригласила меня в свой уютный будуар.

Едва мы остались одни, как светская маска спала с ее лица. Она тяжело опустилась на софу, поправив складки просторного платья.

— Ах, графиня... Как я рада вас видеть! — в ее голосе прозвучали почти истеричные нотки. — Вы словно глоток свежего воздуха из другого мира! Я здесь совершенно умираю от скуки. Вокруг только поля, свиньи и разговоры о покосе! Умоляю, расскажите мне, чем живет Петербург? Что нового при Дворе?

Я смотрела на эту молодую, скучающую женщину, вырванную из привычной дворцовой карусели, и мне стало ее по-человечески жаль. Мой внутренний сплетник, впитавший за зиму тонны светской информации, решил устроить ей настоящий праздник.

— О, моя дорогая, Петербург сошел с ума! — я уютно устроилась в кресле напротив и доверительно понизила голос. — Вы же помните старую графиню Толстую? Она собралась замуж,но потеряла свою челюсть прямо в момент венчания.

Хозяйка звонко, заливисто рассмеялась, ее глаза мгновенно ожили.

— А Император? — жадно спросила она. — Говорят, Александр Павлович всё так же меланхоличен?

— Государь увлечен реформами, — я махнула рукой. — Его Негласный комитет спорит до хрипоты, а сам он вздыхает о прелестях простой жизни. Зато гусары нынче в большой моде.

Я выразительно повела бровью в сторону дверей, за которыми остался Денисов. Помещица лукаво улыбнулась.

— Ваш гусар... о нем ходят легенды даже здесь, в Тамбове, — прошептала она. — Вы невероятно смелая женщина, Анна. Весь свет шепчется о вашей независимости.

Я провела с ней добрых два часа, потчуя ее самыми свежими, сочными и скандальными сплетнями столицы: кто с кем разорился в карты, какие ткани нынче носит мадам Нарышкина и как британский посол уронил бокал на приеме у графа Строганова. Беременная Гончарова слушала меня, затаив дыхание, и на ее щеках появился здоровый румянец.Покидая Кариан вечером, я чувствовала приятное удовлетворение. Тамбовские степи оказались вовсе не такой уж глушью. Жизнь кипела и здесь, а хорошая сплетня и бутылка шампанского на закате делали эту жизнь вполне сносной даже вдали от императорских дворцов.